и девушкой на ресепшене, чья улыбка стоила не меньше тысячи рублей.
Здесь не пахло старостью. Здесь пахло деньгами и антисептиком.
Я подошёл к стойке.
— Мне нужно к гастроэнтерологу. Срочно. И УЗИ. И, наверное, эту… трубку глотать.
Девушка застучала коготками по клавиатуре.
— Есть окно на завтра на десять утра. Доктор Семёнов, кандидат наук. Полное обследование.
— Сколько? — сразу перешёл я к делу.
— Первичный приём — три пятьсот. УЗИ брюшной полости — две с половиной. Гастроскопия — пять тысяч. Анализы крови, расширенная панель — еще четыре.
Я быстро сложил цифры в уме. Пятнадцать тысяч.
Сумма обожгла.
Пятнадцать тысяч. Это ровно столько, сколько я каждый месяц переводил Ольге Курочкиной. Месяц жизни вдовы и ребёнка. Цена моей совести.
И столько же стоит один раз проверить, почему мой собственный организм пытается сдохнуть.
Жаба — огромная, жирная жаба Гены Петрова — начала душить меня холодными лапками. Пятнадцать штук! Да на эти деньги можно купить коробку генераторов! Можно жить полмесяца!
Но потом желудок снова скрутило. Не так сильно, как на трассе, но достаточно, чтобы напомнить: торг здесь неуместен.
Если сломается машина, я её починю. Если сломаюсь я — всё закончится. Моя война, моя помощь бабушке, мои планы.
Это не трата. Это амортизация. Техобслуживание основного актива.
— Записывайте, — сказал я, доставая карту. — На всё.
* * *
Гастроскопия — это унижение.
Кто бы что ни говорил про современные методы и тонкие зонды, суть остаётся прежней: в тебя запихивают инородный предмет, пока ты лежишь на боку, пуская слюни на одноразовую пелёнку, и давишься собственным рвотным рефлексом.
Я лежал на кушетке, чувствуя, как холодный шланг ползёт внутри меня, исследуя каждую складку измученного желудка. Глаза слезились. Я пытался дышать носом, как велел врач, но получалось плохо.
«Терпи, Макс, — думал я, глядя в стену. — Ты пережил рейдерский захват, собственную смерть. Неужели тебя сломает какой-то кусок резины?»
Врач, молодой парень с умными, цепкими глазами, смотрел в монитор. Он не болтал лишнего, делал всё чётко и быстро.
— Дышим, дышим… Вот так. Ещё немного. Выводим.
Когда он наконец вытащил зонд, я сел, кашляя и вытирая слёзы. Горло саднило.
— Ну что, Геннадий Дмитриевич, — доктор развернул монитор ко мне. На экране красовалось что-то красное, воспалённое, похожее на поверхность Марса после бомбёжки. — Картина маслом.
Он ткнул ручкой в экран.
— Эрозивный гастрит в стадии обострения. Вот эти красные пятна — это эрозии. Ещё немного — и были бы язвы. Сфинктер не смыкается, отсюда рефлюкс и изжога. Слизистая сожжена. Такое ощущение, что вы последние несколько лет питались гвоздями, запивая их уксусом.
Я криво усмехнулся. Хуже. Я питался безразличием к самому себе.
— Жить буду?
— Будете, если голову включите, — жёстко ответил врач. — Список я вам написал. Де-Нол, Омез, диета номер пять. Строжайшая. Всё, что вы любите — жареное, острое, солёное, копчёное — в мусорку. Кофе — забыть. Максимум одна чашка некрепкого с молоком, и то через месяц. Алкоголь — табу.
Он протянул мне распечатку.
— Если забьёте и продолжите в том же духе — через полгода жду вас с прободной язвой. А там уже другая история и стоит она гораздо дороже.
Я взял листок.
Никакого стейка средней прожарки. Никакого эспрессо, который бодрит по утрам. Никакого виски после удачной сделки.
Варёная курица. Овсянка на воде. Паровые котлетки.
Перспектива была унылой, как осенний дождь в Чертаново. Но я посмотрел на снимок своего желудка ещё раз. На этот кратер вулкана, готовый взорваться.
— Я понял, доктор.
— Вот и отлично. Через месяц на контроль. Через пару дней позвоню, если результат на хилобактери будет положительный. Придется еще и антибиотики пропить.
Я вышел из клиники на солнечную улицу. Живот всё ещё ныл, горло першило. В кармане лежал рецепт на круглую сумму, а в голове укладывалась новая реальность.
Моё тело — это инструмент. Единственный, который у меня есть. Пора прекращать относиться к нему как к расходному материалу.
Я зашагал к машине. Рядом была кофейня, откуда пахло свежей выпечкой и арабикой. Запах ударил в ноздри, вызывая мгновенное слюноотделение.
Я сглотнул, отвернулся и пошёл к аптеке. Теперь мой любимый магазин находится там.
Глава 11
На кухонном столе выстроилась батарея блистеров и коробочек. Мой новый стратегический запас.
«Омепразол» — капсула утром, строго натощак. Блокирует кислоту, чтобы мой желудок перестал переваривать сам себя.
«Де-Нол» — четыре таблетки в день. Эти вяжут, создают защитную пленку.
«Ганатон» — три раза в сутки. Разгоняет моторику, чтобы еда не лежала камнем.
Я смотрел на этот натюрморт и в голове щелкал калькулятор. Две тысячи восемьсот рублей в месяц. Сумма, в общем-то, подъемная, даже для нынешнего бюджета. В прошлой жизни я мог оставить столько чаевыми парковщику. Здесь же это отдельная статья расходов в моем бизнес-плане под названием «Выживание». Инвестиция в основные фонды. Без работающего движка машина не едет, а мой биологический движок сейчас нуждался в капремонте.
Список запретов, выданный гастроэнтерологом, выглядел как приговор радости жизни. Диета номер пять.
Никакого жареного мяса с хрустящей корочкой. Никакого острого перца, от которого приятно горит во рту. Забыть про копчености, маринады, свежую сдобу и крепкий кофе. Про алкоголь вообще молчу — сухой закон, жестче, чем в Эмиратах.
Я хмыкнул. Ирония судьбы: Гена Петров жил аскетичной жизнью, потому что у него не было денег. Я же теперь буду жить так же, только осознанно. Разница в том, что Гена жрал дешевые сосиски и травился паленой водкой, убивая себя, а я буду жевать вареную курицу, чтобы воскреснуть.
Первым делом я отправился в «М-Видео». Не за новым айфоном или плазмой, а в отдел кухонной техники.
На полке, сияя желтым ценником «Ликвидация», стояла она. Мультиварка «Редмонд». Две тысячи семьсот рублей. Черный пластик, минимум кнопок, чаша на пять литров. Я оплатил покупку картой, ощущая странное удовлетворение. Раньше я покупал яхты и кипировку для дайвинга, теперь — электрическую кастрюлю. Но эта кастрюля сейчас была важнее яхты.
Осваивал я её с тем же педантичным азартом, с каким когда-то внедрял новую CRM-систему в холдинге. Инструкция была прочитана от корки до корки. Режимы «Варка», «Пар», «Тушение» — мой новый инструментарий.
Первое утро новой жизни началось с фиаско.
Я засыпал овсянку, залил водой, нажал кнопку. Через двадцать минут открыл крышку и уставился на серую, клейкую массу с комочками.
Попробовал ложку.
Вкус был… никакой. Пресный клейстер.
Я жевал, с трудом проталкивая ком в глотку, а память — сволочь такая — тут же подсунула
