картинку. Завтрак в «Ритце». Яйца «Бенедикт» на хрустящей бриоши, голландский соус идеальной консистенции, свежевыжатый микс из шпината и сельдерея. И капучино. Божественный капучино от бариста, который дважды брал золото на чемпионатах мира.
Контраст был таким резким, что захотелось выплюнуть эту кашу в мусорку и поехать за шаурмой. Жирной м сочной, с майонезом и кетчупом.
— Стоп, — сказал я себе. — Шаурма — это язва. Язва — это операция. Операция — это конец игры. Жуй, Петров.
Я жевал.
Но я не привык сдаваться. Если процесс дает сбой, его надо оптимизировать.
На следующее утро я добавил в кашу тертое яблоко. Стало лучше.
На третий день я рискнул всыпать щепотку корицы и ложку меда.
И, о чудо. Серая масса заиграла. Появился аромат. Вкус перестал напоминать обойный клей. Я съел тарелку и с удивлением обнаружил, что мне… вкусно. Не «мишленовский» восторг, конечно, но вполне съедобно. Это маленькое кулинарное открытие почему-то вызвало совершенно нелепую, детскую радость. Я хакнул систему. Я сделал полезное приятным.
Параллельно с диетой я не забывал и про физику.
Квартира Гены, типичная хрущевка, не располагала к установке тренажеров. Места между продавленным диваном и покосившимся шкафом хватало ровно на то, чтобы лечь на пол.
Двадцать отжиманий. Уже легче, но всё после того же пятнадцатого раза трицепсы начинали мелко трястись, как в лихорадке, но я заставлял себя дожимать.
Двадцать приседаний. Колени хрустели уже не так, как сухие ветки.
Планка. Это было отдельное испытание воли. Я стоял, упираясь локтями в жесткий линолеум, и смотрел на секундомер в телефоне. Мышцы пресса, скрытые под слоем дряблого жирка, горели огнем.
Минута. Полторы. Две.
Я падал на пол, мокрый и задыхающийся, но злой. Злой по-хорошему.
Тело сопротивлялось. Каждое утро оно ныло, умоляло остаться в постели, придумывало отговорки. «У нас сегодня спина болит», «Мы вчера не выспались», «Давай завтра».
Я игнорировал это нытье. Вставал и делал.
И через неделю заметил, что нытье сменилось тихим гудением работающего механизма.
Сон стал глубже. Исчезла дурацкая привычка просыпаться в три ночи в холодном поту с колотящимся сердцем. Я вырубался в одиннадцать и вставал в семь по будильнику, чувствуя себя отдохнувшим.
Боль в желудке ушла. Совсем. Никакой изжоги, никакой тяжести. Таблетки и каша работали.
В зеркале на меня смотрел все еще Гена, но какой-то другой. Лицо перестало быть землисто-серым. Кожа посветлела. Тени под глазами сменили цвет с фиолетового на синеватый и стали меньше. Щетина, которую я теперь подравнивал триммером каждое утро, придавала лицу жесткость, а не запущенность.
Между подходами к каше и отжиманиям я работал.
Такси никто не отменял. Теперь, когда желудок не отвлекал меня постоянным нытьем, я мог больше времени проводить на линии, не отвлекаясь на перекусы в сомнительных забегаловках. Термос с травяным чаем и контейнер с паровыми котлетами стали моими верными спутниками на переднем сиденье.
В перерывах, ожидая заказов, я мониторил рынок запчастей. Прибыль с гаражного «клондайка» я частично реинвестировал, выкупая ликвидные позиции. Оборот рос медленно, но верно.
Вечерами, когда город засыпал, я открывал ноутбук и нырял в другую грязь. Новости Серпухова. Группы в соцсетях. Страница Дроздова.
Он был активен. Открывал детские площадки, перерезал ленточки, светил своим лоснящимся лицом на собраниях горсовета. Я собирал информацию по крупицам: где бывает, с кем обедает, какие тендеры выигрывает его «Драйв-Сервис». Пока только наблюдение. Анализ паттернов. Чтобы ударить один раз, нужно знать, куда бить.
На десятый день новой жизни я решил, что зарядки в комнате мало. Мне нужен воздух.
Я натянул кроссовки, старые спортивные штаны и вышел во двор. Рядом семенил Барон, виляя хвостом так, что того и гляди взлетит.
Мы двинули на стадион «Труд». Утро, людей никого, только редкие собачники.
На входе дорогу нам преградил охранник — мужик с лицом картошкой и синдромом вахтера.
— С собаками нельзя! — гаркнул он.
— Он на поводке, — возразил я, хотя Барон и правда был размером с теленка.
— Не положено! Тут люди спортом занимаются, а вы со своим зверинцем. Вали отсюда, пока наряд не вызвал.
Спорить я не стал. Энергию надо тратить на бег, а не на пререкания с идиотами.
Мы развернулись и поехали в сторону Соборной горы.
Там было пусто и тихо. Дорожки почищены, старые деревья стоят в снежных шапках.
— Ну, толстый, давай, — скомандовал я псу.
Мы побежали.
Два километра. Для подготовленного атлета — разминка. Для меня нынешнего — марафон.
Легкие горели, в горле першило от морозного воздуха. Ноги казались свинцовыми. Но рядом, высунув розовый язык, несся огромный золотистый пес.
И самое главное — Тишина.
Никаких чужих эмоций. Никакой тревоги, злости и зависти прохожих. Абсолютный ментальный вакуум.
Только хруст снега под кроссовками. Только мое дыхание и ритм сердца.
Я бежал и чувствовал, как с каждым шагом из меня выходит грязь. Не только физическая, но и ментальная. Я не был сейчас миллиардером, потерявшим все. Я не был таксистом из Серпухова. Я был просто человеком, который бежит.
Живым человеком.
Домой мы вернулись мокрые, уставшие, но довольные. Оставив Барона Тамаре Петровне, я поднялся домой.
Кухня встретила запахом. Но это был не запах табака и затхлости, как раньше. Пахло куриным бульоном с укропом. Пахло гречкой, домом.
Мультиварка пыхтела, доваривая обед.
Я подсчитал расходы на еду. Выходило около двадцати тысяч в месяц. Парадокс — раньше Гена тратил столько же на свои «бич-пакеты», пельмени по акции и пиво. Сумма та же, но качество топлива в баке — небо и земля.
В конце третьей недели я решился.
Достал из-под ванной старые напольные весы. Механические, с заедающей стрелкой. Встал.
Стрелка качнулась и замерла.
Минус четыре килограмма.
Я знал, что это не жир. Это ушла вода. Сошли отеки от соленого и алкогольного, от вечного стресса. Лицо в зеркале в ванной, освещенное тусклой лампочкой, подтверждало цифры. Скулы стали четче. Подбородок — острее. Шея перестала нависать над воротником футболки.
Тело начинало обретать форму. Форму, которую Гена Петров давно потерял.
Я похлопал себя по животу, который стал заметно плотнее.
— Работаем дальше, Петров, — сказал я отражению.
* * *
В девятнадцать тридцать я был пуст, как топливный бак после междугороднего рейса. Энергия, накопленная утренней кашей и злостью на мироздание, иссякла. Единственное, что поддерживало мой вертикальный статус за рулём «Шкоды», — это мысль о курином супе, который ждал меня в мультиварке. Диетический, пресный, скучный, но сейчас он казался мне амброзией.
Агрегатор блямкнул, вырывая из гастрономических грёз.
Заказ. «Улица Ворошилова, 140 — Вокзал». Тариф «Эконом».
Палец нажал «Принять» на
