нему.
— Послушай меня, Миша. Бежать в никуда — это не план. Это капитуляция. Ты сделаешь ему подарок. Он скажет ментам: «Пасынок трудный, сбежал, я тут ни при чём». И будет героем.
Парень поднял на меня глаза. В них больше не было черноты. Там было недоверие, смешанное с отчаянной надеждой.
— А что делать?
— Есть родственники или друзья, которым доверяешь и те не с порога начнут мамке звонить?
Парень задумался.
— Да, Димка есть.
— А Димка — это кто?
— Друг мой. Когда бабушка еще жива была, я летом жил у неё. Вот с ним и дружили. В Донках живет с родителями.
— Родители тебя знают? Адекватные?
— Да, мы всегда у него во дворе зависали.
— Понятно. Рабочий вариант. Значит едем к нему. А потом, завтра сделай следующее. Зафиксируй побои в травмпункте. Прямо с утра. Скажи врачу, как есть. Это запустит механизм. Мать испугается опеки, отчим испугается уголовки. Они трусы, Миша. Все «домашние боксёры» — трусы. Они сильные, только пока ты молчишь.
Я наклонился ближе.
— Но если станет совсем край. Если поймёшь, что сейчас будет мясо. Или если просто крыша поедет от страха. Звони мне. В любое время. Днём, ночью. Плевать. Я приеду. И я буду не один. У меня собака есть, Барон. Он не боксёр, он просто весит семьдесят килограммов и очень не любит, когда детей обижают. — Понятно, что бредово, но сейчас парню нужна была поддержка, чтоб он понимал, что за ним хоть кто-то есть.
Миша взял салфетку. Его пальцы дрожали. Он сжал бумажку в кулаке, как драгоценный камень.
Интерфейс показал удивительное. Чёрная нефть отчаяния начала светлеть, растворяясь. На её месте разгорался ровный, устойчивый оранжевый огонёк. Не уверенности, нет. Пока ещё рано. Но чувства, что у него появилась спина. Опора.
— Вы правда приедете? — спросил он тихо.
— Слово пацана… тьфу ты, слово мужика, — усмехнулся я. — Давай, доедай. Отвезу тебя к дружбану. Напиши ему, пока едем, убедись, что он дома.
Мы доехали до «Донков» — частного сектора на окраине, где фонари горели через два на третий, а сугробы вдоль заборов напоминали крепостные валы.
— Вот здесь, у зеленого забора, — тихо сказал Миша.
Я остановил машину, но двигатель глушить не стал. Фары выхватили из темной снежной каши калитку с облупленной краской и добротный кирпичный дом в глубине двора.
Мы вышли одновременно. Миша, натянув капюшон по самый нос, пошел к калитке. Я остался у капота, наблюдая. Мне нужно было убедиться, что эстафета передана в надежные руки.
Парень вдавил кнопку звонка. Где-то в глубине двора залилась лаем собака, потом щелкнул замок, и на крыльцо, в полосу яркого электрического света, вышел мужчина. Даже отсюда, с дороги, я оценил габариты: плечи шириной с дверной проем, теплая жилетка на распашку, уверенная стойка хозяина.
— О, Мишань! — раздался густой бас. — Привет! Ты какими судьбами на ночь глядя?
Следом за ним из дома вылетел вихрастый паренек, ровесник моего пассажира. Димка, наверное. В одних тапках на снег, глаза по пять копеек.
— Мих! Ты че, правда приехал?
Миша шагнул в круг света, падающего из окна. И совершил ошибку — или, наоборот, самое правильное действие за вечер: он поднял голову, чтобы поздороваться, и капюшон сполз.
Желтый свет беспощадно ударил по лицу, высветив наливающийся фиолетовым отек на скуле.
Сцена замерла, как в кино на паузе. Радость на лице мужчины мгновенно погасла, сменившись чем-то жестким и темным. Он перевел взгляд с синяка на меня — незнакомого мужика у такси.
В этом взгляде не было бездумной агрессии, только вопрос. «Кто ударил? Ты?»
Я спокойно выдержал этот взгляд, потом шагнул в проем калитки, демонстративно держа руки на виду.
Мужчина наклонился к Мише и спросил что-то тихо, серьезно. Парень кивнул, пробормотал пару фраз, указывая головой то на машину, то куда-то в сторону города.
Напряжение в плечах хозяина дома чуть спало.
— Димка, веди гостя в дом, чай ставь, — скомандовал он сыну, не оборачиваясь. — Живо.
Пацаны скрылись за дверью. Мы остались вдвоем посреди заснеженного двора.
Я подошел ближе. Интерфейс подсветил мужчину ровным, густым коричневым цветом. Цвет надежности. Фундамент и стена. Никакой истерики, только глухая, контролируемая сила защитника.
— Петр, — он протянул руку. Ладонь была жесткой, как наждак, и теплой.
— Геннадий, — я ответил рукопожатием.
— Отойдем? — он кивнул в сторону беседки, подальше от окон.
Мы отошли. Петр достал пачку сигарет, предложил мне. Я отрицательно качнул головой.
— Ну, рассказывай, Геннадий, — он закурил, прикрывая огонек ладонью от ветра. — Кто его так разукрасил? Отчим?
— Он самый, — подтвердил я. — Парень домой идти боялся. На вокзал вызов сделал, а уже по дороге рассказал в двух словах что да как.
Петр сплюнул в снег, и в этом жесте было столько презрения, что можно было заморозить ад.
— Знаю я этого хмыря. Олега. Как нажрется — герой, кулаки чешет. А трезвый — тише воды. Я давно Мишке говорил: будет край — беги к нам. Но он гордый, все терпел…
— Я ему алгоритм дал, — перешел я к делу. — Завтра с утра — в травмпункт. Снять побои, получить справку. Потом к инспектору ПДН. Заявление. Не от матери, а от себя лично. Ему пятнадцать, имеет право.
Петр внимательно посмотрел на меня, затягиваясь. Дымок поплыл к фонарю.
— Правильно дал. Толково.
— Только одному ему там не пробиться, — продолжил я. — Системе плевать на подростков, их там развернут или матери позвонят, а та опять на тормозах спустит. Ему взрослый нужен рядом. Как таран. Чтобы в кабинеты заходить и не давать отмахиваться.
Петр кивнул, бросив окурок в заснеженную урну.
— Я схожу. Завтра же с утра и поедем. Я этому Олегу давно хотел разъяснить политику партии, а теперь законный повод есть. Не дрейфь, таксист. Не бросим пацана. Димка вон рад только будет, они с первого класса дружат.
Меня отпустило. Окончательно и бесповоротно. Я увидел то, что искал — этот мужик не просто болтал, он брал вес на себя. Зеленая нить решимости в его ауре стала толщиной с канат.
— Ну, тогда я спокоен, — я развернулся к калитке. — Мой номер у него есть, если что срочное.
— Погоди, — окликнул меня Петр.
Я оглянулся. Он стоял, сунув руки в карманы жилетки, и рассматривал меня с прищуром.
— Странный ты таксист, Геннадий. Обычно вашему брату лишь бы высадить и заказ закрыть.
Я усмехнулся. В морозном воздухе пар вырвался изо рта облачком.
— Знаю, — ответил я. — Жизнь такая. Странная.
Мы пожали друг другу руки и я сел в машину. В окне дома мелькнули два силуэта
