помню. Поэтому и переехал в Alger надеясь съэкономить. Главное же потому что хозяин Люцерна Menser теперь без жены и ведет дело сам, а потому думаю что будет уже не так акуратно как прежде. — И так вот мои обстоятельства милый мой ангел. Чтоб кончить об этих делах на этот раз, прибавлю что денег кажется наверно не достанет и что впоследствии надо будет мне выслать еще рублей сотню (100 р.). Весьма вероятно что я половину этой сотни привезу домой, но на всякий случай выслать необходимо. Три года назад это было 70 марок лишних на каждую сотню т.-е. 350 марок лишних на 500 р. против теперешнего. Ну да и пальто возьмет деньги. К тому же Пуцыковичь весьма может быть не отдаст мне 45 марок, хотя и клялся всем миром. Но довольно пока.
Вчера получил твое милое письмецо и уж как был рад. Мне было ужасно грустно вчера. Тут много детей и я не могу без боли сердечной проходить мимо них. Все мерещатся Лиля и Федя. Пиши, Аня, ради бога, хоть вначале-то почаще. Завтра я думаю сяду за работу. Письма Любимову еще не написал, но пошлю непременно. Напишу очень вежливо, по настоятельно. Вчера этот Любимов меня очень расстроил, и это сейчас после моего письма (которое он не мог, по времени, не получить) и в котором я так обстоятельно изложил ему всю невозможность получить деньги через Ахенбах и Колли в Старой Руссе. Мне все кажется что они делают так умышленно чтоб я не забывался. Пиши мне больше, о своем здоровья и о детках и об вашей погоде. Дай бог и вам хорошей погоды. Тебе-бы покупаться хоть не много, не откладывай. Очень об тебе думаю. Крепко обнимаю и цалую тебя. Цалуй деток. Люблю их. Скажи Феде что здесь и ослики, и мулы и собачки. Кстати в Эмсе много новых построек, выстроили новых 2 места через Лан. Много фруктов — удивительные вишни, сливы и абрикосы, но все запрещено мне, публики в приезде 11 с ½ тысяч человек, давка, но скоро многие разъедутся. Ожидаю холодных дней, особенно в конце лечения, а в летнем пальто моем шолковая подкладка висит лохмотьями. — До свидания ангел мой, напишу тебе дня через 2. Цалую тебя бессчетно, деток благословляю и цалую, молюсь за них. До свидания, друзья мои милые.
Твой весь
Ф. Достоевский
На поле первой страницы приписано:
Ну как и сегодня получу, от тебя письмецо — как хорошо будет.
Я совершенно выспался с дороги и чувствую себя бодро.
На поле второй страницы приписано:
Поклон от меня батюшке, матушке, Анне Васильевне и мужу, Рохельше и Анне Ивановне (даже ей).
Пиши обо всем, что услышишь нового. — Посещение Грушеньки Меньшовой считаю предисловием к Ниловой пустыни.
Эмс,
28 Июля 9 Августа/79. Суббота
Hotel d'Alger, комната №5
Милый дорогой друг мой Аня, третьего дня получил твое письмецо от 21-го Июля и очень благодарен тебе. А так как я уже послал тебе много писем, то и отвечал не вчера, а пишу сегодня, а то и надоем тебе пожалуй письмами. Но однако ты пиши почаще, хоть коротенькие письма но только почаще, чтоб я всегда знал что с вами. Но лучше еслиб ты писала и подлиннее. Как хочешь, впрочем, не стесняю никого. Мне же здесь до последней крайности скучно и противно. Огромная толпа, пасмурная погода, а сегодня так всю ночь и весь день дождь. Сижу в глубоком уединении. Выхожу гулять, все также как и три года назад, в те же места, и скука до смерти. Вечером в 1/28-го уже ночь (горы), чуть закат — сырость. Здоровье мое несовсем хорошо: страшно раскашлялся, по ночам особенно, грудь разорваться хочет. Общее ослабление, тоска, давление в груди, а ночью мучительнейшие кошмары. Сплю ночь прескверно, по пяти раз просыпаюсь и каждый раз от кошмаров (все разных), каждый раз в поту, так что ночью ровно пять раз переодеваю рубашку. Был сегодня в 8 часов утра у Орта (это уже 2-й раз). Он нашел, что если хорош желудок, то все хорошо (а желудок хорош); раздражительность же происходит всегда у всех от Кренхена вначале лечения. Усилил прием, теперь уже по 4 стакана в день. Он что-то гонит вперед. Пожалуй придется и раньше 5 недель окончить лечение, потому что все тут говорят что в Сентябре лечение плохое. Но уж если приехал сюда, то решаюсь взять все что можно и пробыть здесь до nес plus ultra. А то столько жертв, а лечение скомкано. Вещи здесь страшно дороги, ничего нельзя купить все жиды. Купил бумаги (писчей) и перьев гадчайших, заплатил чортову кучу, точно мы где нибудь на необитаемом острове. Здесь все жиды. Даже в наехавшей публике чуть не одна треть разбогатевших жидов со всех концов мира. Из русских хоть есть имен тридцать (по Кур-листу), но все имена неизвестные, какой-то Семенов из Петербурга, какой-то князь Мещерский (но не наш). Кажется здесь Чичерин. Есть несколько княгинь и графинь с семействами (Долгорукая, Оболенская, Радзивил) — но все это незнакомые. Затем все остальные русские имена, в большинстве, из богатых русских жидов. Рядом с моим № в d'Alger, дверь об дверь, живут два богатых жида, мать и ее сын, 25 летний жиденок — и отравляют мне жизнь: с утра до ночи говорят друг с другом, громко, долго, беспрерывно, ни читать ни писать не дают. Ведь уже кажется она его 25 лет как родила, могла бы с ним наговориться в этот срок, так вот нет-же говорят день и ночь, и не как люди, а по целым страницам (по немецки или по жидовски) точно книгу читают: и все это с сквернейшей жидовской интонацией, так что при моем раздражительном состоянии это меня всего измучило. Главное, не церемонятся, говорят почти кричат, точно они одни в отеле. Принялся вчера за
