Спустились они под землю, на тот свет. Шли-шли, дошли до зеленой хатки Оха.
В хатке все было зелено: и стены, и лавки, и Охова жена, и дети. Все-все было зеленое. А вместо работниц у Оха были зеленые козявки.
– Ну, садись, новый работник, – сказал Ох, – да поешь, попей.
Козявки подали ему кушанье и питье зеленое-презеленое, как трава. Что делать – он попил, поел.
– Теперь, работник, ступай, наколи мне дров и наноси в хату.
Новый работник пошел; рубил али нет дрова – неизвестно; только лег на дрова и заснул. Вышел Ох посмотреть, что он делает, а тот спит. Он связал его и подпалил под ним дрова. Работник сгорел. Ох взял пепел, развеял по ветру. Только один уголек выпал из того пепла. Ох спрыснул уголек живою водою, работник ожил и стал такой красивый парубок, что ни вздумать, ни взгадать, ни в сказке рассказать.
Пробыл парубок у Оха год. Батька явился за сыном. Пришел он в лес к обгорелому пню, сел и сказал:
– Ох!
Ох и вылез из-под пня.
– Здорово, дядя!
– Здорово, Ох!
– Что тебе нужно?
– Я пришел за сыном.
– Ну иди. Если узнаешь его – бери. Не узнаешь – он еще год должен служить у меня.
Батька пошел за Охом. Пришли к его хате. Ох вынес мерку овса, высыпал на землю. Сбежалось множество петухов.
– Ну, – говорит Ох, указывая на петухов, – который твой сын?
Батька смотрел-смотрел: все петухи одинаковы. Не мог узнать, который его сын.
– Ну, – сказал Ох, – не мог ты узнать сына, должен он еще год служить у меня.
Хохол почесал затылок и пошел домой. Прошел еще год, он опять пришел в лес, стал около обгорелого пенька и сказал:
– Ох!
Тот вылез, догадался, зачем пришел хохол, и повел его к себе. Привел в хлев, показал стадо баранов и сказал:
– Угадывай, который твой сын.
Бараны все, как один.
Не мог догадаться старик.
– Иди себе домой. Твой сын еще год должен жить у меня, – сказал Ох.
Хохол закручинился и пошел.
Прошел третий год. Опять пошел хохол за сыном. Вошел в лес, идет себе да идет. А навстречу ему старик, белый как молоко: и борода белая, и одежда белая.
– Здорово, человече, – сказал старик.
– Здорово, диду!
– Куда тебя Бог несет?
– Иду к Оху, сына выручать.
И рассказал хохол белому старику все, как было с его сыном.
– Э-э-эх, человече, колдун он… Долго он тебя станет за нос водить…
– Я и сам теперь вижу, что он колдун, да не знаю, что и сделать. Не можете ли вы, дидусь, посоветовать, как мне сына выручить?
– Могу. Знаю, – отвечал старик.
– Скажите, дидусь, голубчик. Век буду за вас Бога молить. Жаль мне хлопца… Дурной он, а все ж мой сын – моя кровь.
– Слушай же, – заговорил старик. – Как придешь ты к Оху, выпустит он тебе голубей; ты возьми того голубя, что под грушей сидит и ничего не ест, – это твой сын и будет.
Поблагодарил хохол старика, поклонился ему в пояс и пошел.
Пришел в лес к пню, крикнул:
– Ох!
Ох вылез и повел его в свое лесное царство. Там высыпал он мерку пшеницы и стал кликать голубей. Слетелось их такое множество, точно туча, и все друг на друга похожи.
– Узнавай, который твой сын, – сказал Ох. – Узнаешь – твой, не узнаешь – мой.
Все голуби весело клевали пшено, только один сидел под грушею, нахохлился и ничего не ел.
– Вот мой сын, – сказал хохол.
– Ну, угадал. Коли так – бери его.
Как сказал он это, из того голубя сделался такой красивый парубок, что, кажется, и в свете такого нет. Батька обрадовался, обнимает, целует сына. Оба рады-радешеньки пошли домой.
Идут дорогою и рассуждают. Батька расспрашивает, как сыну жилось у Оха. Сын расспрашивает, что и как дома. Батька рассказывает да жалуется на свою судьбу.
– Что ж мы, сынку, теперь делать будем? Я – бедный, ты – бедный. Жить нечем. Служил ты три года, ничего не выслужил…
– Не кручиньтесь, тату. Все будет хорошо, – отвечал парубок. – Смотрите, тату, вон охотятся за лисицами панычи. Я обращусь в гончую собаку и поймаю лисицу. Панычи станут покупать меня за триста рублей; продайте меня, только ошейника не продавайте. Вот мы и разживемся.
Идут они себе, идут. Видят, собака гонит лисицу. Панычи выскочили из леса и спросили хохла:
– Это твоя гончая собака?
– Моя.
– Хорошая собака! Продай ее нам.
– Купите.
– Сколько хочешь за нее?
– Триста рублей, без ошейника.
– Бери сто рублей за собаку. Ошейника не надо. Мы ей серебряный сделаем.
– Нет. За сто не отдам.
– Ну, бери триста… Давай собаку.
Отдали панычи деньги за собаку и опять стали охотиться. Выпустили они ту собаку на лисицу и ждут, что будет.
А гончая как погнала, как погнала лисицу в поле, в лес, да и убежала.
Обернулась она опять парубком и пришла к батьке.
Идут вместе, а батька опять горюет.
– Мало нам, сынку, триста рублей. Только хату починим да кое-каким хозяйством обзаведемся…
– Не печальтесь, тату, все будет хорошо, – сказал сын. – Придем мы на ярмарку; я обращусь в коня. Вы меня продайте, только недоуздок не продавайте. Дадут вам за меня тысячу рублей.
Приходят они в город; там – ярмарка. Сын обернулся конем и стал такой конь, точно змей; даже подступиться к нему страшно.
Батька ведет коня, а конь гарцует, копытами землю роет. Обступили его купцы, торгуют, спрашивают, что стоит.
– Тысячу рублей. Только без недоуздка, – отвечает хохол.
– А на что нам твой недоуздок. Мы ему серебряную, позолоченную уздечку сделаем.
Дают хохлу пятьсот рублей за коня. Он не отдает:
– Ни, меньше тысячи не отдам.
Вдруг к толпе подходит цыган, кривой на один глаз.
– Чей конь? Сколько хочешь, дядя, за коня? – спрашивает он хохла.
– Тысячу рублей. Только без недоуздка.
– Ге! Дорого, дядя. Бери пятьсот.
– Ни, ни. Не отдам!
– Ну, бери шестьсот… с недоуздком.
– Ни… Не рука. Недоуздок не продам.
Как начал тот цыган торговаться, ни на шаг не отстает от хохла.
– Ну, бери, дядя, тысячу… что делать. Конь хорош… Дай только недоуздок.
– Э-э-э, нет, цыган, не дам… Недоуздок мой.
– Добрый человече, – говорит цыган, – где ж ты видел, чтоб коня без недоуздка продавали? Как же я его поведу?
– Как хочешь, цыган, недоуздок не отдам… Ни, ни…
– Ну, дядя, вот что… Я тебе еще пять рублей дам, – давай мне недоуздок.
Подумал-подумал
