но уходила победителем.
— Отступаем! — голос Ростовского прорезал хаос боя. — Всем отступать! Тропецкий, принимай командование! Организуй прикрытие и доставку раненых в Крепость!
— Олег! — крик Лады прорезал пелену боли, и она бросилась ко мне — по ее лицу потекли слезы. — Я здесь, я с тобой!
— Псковский! — Свят материализовался рядом, его лицо было искажено от страха. — Твою мать, что ты наделал⁈
Я попытался ответить, но лишь сжал зубы от чудовищной боли. Иглы все еще торчали из моего тела — черные и блестящие от моей крови. Вытаскивать их было нельзя — начнется кровотечение, которое в полевых условиях не остановить.
— Лада, не трогай иглы! — заорал Свят, словно прочитав мои мысли. — Ни в коем случае не вытаскивай!
Ростовский присел на корточки с другой стороны. На его лице читалась смесь досады и решимости. Он быстро оценил ситуацию и нахмурился.
— Поднимаем его, на носилки нет времени! — скомандовал Юрий. — Осторожно! Свят, бери за ноги. Я — за плечи. На счет три. Раз, два…
Они подняли меня. Боль вернулась с новой силой. Каждое движение отзывалось ожогом плоти, иглы шевелились в ранах, разрывая мышцы. Я закусил губу, чтобы не закричать. Чтобы не заплакать. Арии не плачут.
— В лагерь! — Ростовский взвалил меня на плечи. — Бегом! Успеем! Должны успеть!
Они понесли меня через лес. Каждый шаг отдавался новой вспышкой боли. Деревья проплывали мимо размытыми пятнами. Небо то появлялось между кронами, то исчезало. Мир качался и вращался.
История повторялась. Парни снова тащили меня в лагерь на себе, как и после урока, который преподал мне Гдовский. Вот только ранен я в это раз гораздо серьезнее.
— Держись, Олег! — голос Свята звучал где-то далеко. — Не смей отключаться!
Я пытался. Честно пытался. Но боль делала свое дело. Сознание уплывало, а реальность размывалась в черно-белое марево. Где-то на периферии сознания маячила Лада — кажется, она бежала рядом, что-то кричала, но я уже не мог разобрать слов.
Главное, что я успел. Спас Ладу. Она жива.
Эта мысль должна была принести облегчение, но вместо этого вызвала горечь. Столько ночей мы провели вместе, нарушая все запреты. Целовались под звездами, строили планы на будущее, мечтали о жизни после Игр. А теперь я умираю, так и не сказав ей главного. Не признавшись, что люблю.
«Арии не плачут», — повторял я себе. Мантра, которую вбивали с детства. Арии не плачут. Арии терпят боль. Арии умирают с достоинством.
Но слезы текли по лицу ручьями. От боли, от страха, от осознания того, что могу не увидеть следующий рассвет. Не обнять больше Ладу, не отомстить за семью, не дойти до конца этого проклятого пути.
— Еще немного! — кричал Ростовский. — Вижу ворота!
Но его голос звучал все дальше. Тьма наползала с краев зрения, сужая мир до маленькой точки света. Тошнота поднималась волнами, грозя вырваться наружу. Звуки становились все тише, словно кто-то выкручивал регулятор громкости. Боль отступала, превращаясь в далекое эхо.
Последней мыслью было сожаление. Не о смерти — к ней я был готов с первого дня Игр. Сожаление о том, что не успел сказать Ладе три простых слова. Что не попросил прощения у призраков своей семьи. Что так и не понял — стоила ли месть всей той крови, которую я пролил.
А потом не стало и мыслей.
Только тьма. Милосердная, всепоглощающая тьма, в которой не было ни боли, ни слез, ни бесконечной усталости от необходимости убивать.
Только покой.
Последнее, что я услышал перед тем, как окончательно отключиться, был голос Ростовского.
— Не смей умирать, Псковский! Ты мне должен! Слышишь? Должен!
А потом исчезло все — даже тьма.
Глава 10
Слабое звено
Закат пламенел оранжево-фиолетовыми всполохами, превращая редкие облака в мазки расплавленного золота и пурпура. Небо напоминало акварельный рисунок — размытые переходы от янтарного к аметистовому, от розового к индиго. Каждое мгновение картина менялась, словно невидимая рука добавляла новые оттенки к этому буйству красок.
Воздух был теплым и влажным после недавнего дождя, наполненным густым ароматом распускающихся ночных цветов, запах которых дурманил голову. Свежесть омытой листвы смешивалась с терпкой горчинкой сосновой смолы и дымом от горящих костров.
Где-то в кронах вековых дубов заливались соловьи, их трели переплетались в сложную мелодию — то нежную и печальную, то радостную и звонкую. Казалось, сама природа исполняла гимн жизни, празднуя еще один день, отвоеванный у смерти.
Я стоял в строю среди товарищей по седьмой команде и не мог поверить, что снова здесь. Живой. Здоровый. Полный сил. Еще недавно я умирал в лазарете Крепости, пронзенный ядовитыми шипами Твари, чувствуя, как яд растекается по венам обжигающей волной, как сознание уплывало в черноту, как последние силы покидали истерзанное тело.
А теперь не чувствовал даже намека на боль или слабость. Грудь вздымалась ровно и глубоко, сердце билось размеренно и сильно, а мышцы мгновенно откликались на каждый нервный импульс. Словно и не было тех страшных часов на грани жизни и смерти.
Меня спасла сама Анна Новгородская. Двоюродная сестра Императора, одна из сильнейших целительниц Империи, явилась в лазарет, когда местные лекари уже опустили руки. Я помнил ее появление сквозь пелену боли и жара — высокая статная женщина с волосами цвета воронова крыла, заплетенными в сложную прическу, и пронзительными зелеными глазами, в которых плясали золотые искорки. На ее запястье мерцали пять целительских рун — невероятная сила, способная творить настоящие чудеса. Сила, перед которой отступала сама смерть.
Княгиня не просто исцелила меня — она восстановила тело до идеального состояния. Ни шрамов от игл, пробивших плоть насквозь, ни следов внутренних повреждений, ни даже усталости после кровопотери. Словно время повернулось вспять, вернув меня в то состояние, когда я был полон сил и здоровья. Но плата за это чудо оказалась весьма специфической.
Анна Новгородская была внимательна и ласкова. Слишком внимательна. Слишком ласкова. Ее длинные пальцы с идеальным маникюром скользили по моему обнаженному телу под предлогом проверки восстановленных тканей, задерживаясь в местах, где не должны были. Прикосновения были легкими, почти невесомыми, но оставляли за собой дорожки огня на коже. Голос становился низким и вкрадчивым, похожим на мурлыканье сытой кошки, когда она объясняла необходимость «полной диагностики всех функций организма». В ее изумрудных глазах плясали огоньки, не имевшие ничего общего с врачебным долгом.
— Нужно убедиться, что все нервные
