На чужой земле - Максим Шторм

длинные черные волосы, в которых только начала появляться седина, падали на широкие мускулистые плечи и на высокий лоб. Из-под прядей сверкали ясные пронзительные серые глаза потомственного аристократа и подлинного человека чести. Острый прямой нос, высокие скулы, упрямый подбородок и плотно сжатые твёрдые губы, весь его облик дышал вызовом и протестом. Даже закованный в цепи, заточенный в тюремный подвал, лишённый титулов, магии и Наследных способностей, Владимир Бестужев не выглядел сломленным.

В узилище Великий Герцог находился уже почти неделю. Каждый день к нему заглядывали надсмотрщики, за которыми неизменно приходили остальные. Следователи, чародеи, дворяне, и тогда в камере становилось теснее, чем на рыночной площади. Один раз, всего лишь один раз, пришел сам Император. Совсем молодой, почти на десять лет младше самого Владимира самодержец, внезапно ставший правителем расколотой на две части истерзанной войной Великорусской Империи лишь благодаря скоропостижной гибели своего отца.

Бестужева навещали друзья и недруги. Знакомые и те, кого он видел впервые. Но в глазах всех без исключения он вдруг стал самым настоящим изгоем. Предателем.

Единственный, кто отказался верить в измену Владимира, был князь Рокоссовский, его старый друг и боевой товарищ. Он смог прийти к Бестужеву лишь однажды. И больше не приходил. Велением самого государя ему запретили посещать преступника. Ничто не должно было помешать свершению императорского правосудия.

Его допрашивали, с ним говорили, ему угрожали, к нему взывали. Бестужев, не отвечая никому, хранил молчание. Странное, жуткое и совершенно непонятное.

И только один человек из тех, кого Владимир знал и так до сих пор не увидел, но кого ожидал каждую минуту, так и не соизволил явиться.

Ни жену, ни сына не желал так видеть перед своей смертью Герцог, как этого человека. Владимир не хотел, чтобы его семья, самые близкие и дорогие ему люди, видели его здесь, в таком положении. Ему было достаточно того, что молодой государь пощадил их и они будут жить. Опозоренные, лишённые всего на свете, но сохранившие дом и жизнь. Их помиловали, как и его дальнейших потомков. И этого приговоренному к казни Великому Герцогу было более чем достаточно.

И когда он уже решил, что этот человек так и не придёт, в последнюю ночь, накануне своей казни на главной городской площади новой Столицы через сожжение на глазах у огромной толпы, железная дверь, загрохотав замками, приоткрылась.

В камеру вошел всего лишь один человек, и дверь тут же с лязгом захлопнулась за его спиной. Бестужев, приподняв голову, посмотрел на вошедшего. Узнал. У только тогда его лицо посетили пробудившиеся чувства.

Породистое, исхудавшее лицо Владимира исказилось от жгучей, лютой злости. На его теле вздулись огромные мускулы, грозя прорвать кожу. Зазвенев, натянулись цепи и застонали железные кандалы.

— Ты… — заскрежетав, зубы герцога едва не раскрошили эмаль. Лицо Бестужева захлестнула ненависть. — Я ждал тебя одним из первых, Владислав. Но ты все не шёл насладиться триумфом… Я уже начал думать, что и не увижу тебя.

Владислав Перумов, наследный граф и один из влиятельнейших людей в государстве, пройдя на середину погруженной в полумрак холодной темницы, замер. Усмехнувшись, он с любопытством принялся рассматривать повисшего на цепях узника. Бестужев, тряхнув спутаными волосами, прохрипел:

— А ты не боишься? Не страшишься того, что подробности нашего разговора выйдут за пределы этой клетки?

Перумов невозмутимо ответил:

— Эта камера, как ты и сам знаешь не хуже меня, превосходно защищена от любого воздействия извне. В том числе и от прослушивания. Даже магического. Внутри же мертв даже эфир. То, что будет здесь сказано, останется только между нами двумя.

С непокрытой головой, в строгих, черных с серебром одежах и наброшенном на плечи теплым дорожным плащом, Перумов выглядел очень властно и солидно. Немногим моложе Бестужева, он значительно уступал ему телосложением. Коротко подстриженный, с черными бородкой и усами. Неприятные, с маслянистым блеском на самой глубине, светло-голубые глаза, не отрываясь, смотрели на герцога.

— Раньше ты казался мне гораздо опаснее, Владимир, — в бархатистом, обволакивающем голосе Перумова скользили насмешливые нотки. — И гораздо большим. Да, ты действительно был большим человеком. Но во что ты превратился сейчас? В подвешенный на цепи кусок мясо, который уже завтра поджарят на потеху тысячной толпе прямо напротив строящегося нового императорского дворца!

Бестужев, выпрямившись настолько гордо, насколько ему позволяли кандалы, негромко рассмеялся. Граф, при звуке его смеха, удивлённо вскинул бровь.

— Уверяю, уже завтра тебе будет не до смеха, мой друг.

— Брось, мы никогда не были даже приятелями.

— А ведь могли, — вдруг с неожиданной злостью выпалил стервятником взглянувший на плененного герцога Перумов. — Видит бог, Владимир, из нас при иных обстоятельствах вышла бы отличная команда. И если бы ты прислушался ко мне во время нашей последней встречи…

Бестужев презрительно сплюнул и процедил:

— И что тогда? Ты бы не запустил свою дьявольскую машину и не открыл врата для Верховных ведьм в наш мир? Или же признался в содеянном, когда твой план сработал не так, как ты рассчитывал⁈.

Владислав Перумов сложил руки на груди. Его затянутые в перчатку пальцы чуть дёрнулись. Казалось, он словно размышлял, стоит ли и дальше продолжать этот становящийся весьма откровенным разговор.

— Я недооценил молодого царя. И твоего друга Рокоссовского. Ты-то уже ничего не мог поделать… В миг стал списанным товаром.

— А ты не думаешь, что Император и высшие дворяне очень изумятся, открой я им то, что знаю? — Бестужев не моргая смотрел на своего собеседника. Его обнажённая спина вжалась в сырой, холодящий кожу камень. — Мы в мгновение ока может легко поменяться местами, Владислав. Ни для кого не секрет, что ты всегда мне завидовал. И с юности грезил Северными землями. И даже в нынешней ситуации ты можешь пожать сочные плоды. Я многое о тебе знаю и помимо твоей измены и сговора с Ковеном!

— Если бы ты захотел, то давно бы раскрыл рот! — усмехнулся Перумов. — Но ты молчал как немтырь все эти дни. Я рад, что ты внял моим последним словам, Владимир. Тем самым ты сохранил свою семью и надежду на продолжение рода.

Бестужев снова натянул протестующе застонавшие цепи. Его лицо исказила жуткая гримаса ненависти. Перумов даже отшатнулся на шаг назад. И глумливо рассмеялся.

— Черт меня дери, Владимир! Даже в кандалах ты продолжаешь пугать меня! Но ты у меня в руках. И будешь продолжать молчать и дальше. Более того, уверен, что такой человек, как ты, не проронит ни слова, даже превратившись в пылающий факел!

В голосе вновь заговорившего герцога прозвучала усталость.

— Ты превосходно потрудился, Владислав. Даже я не