На чужой земле - Максим Шторм

— Возможности Хаоса не имеет предела, Владимир, — глухо проговорил, сверкнув глазами, граф. — Лишь недалёкие безмозглые глупцы страшатся его.

— Сними с меня эти железки и тогда ты узнаешь, что такое настоящий страх, — подобно кровожадному зверю оскалился Бестужев.

Но Перумов, вновь вернув самообладание, одёрнул камзол и самоуверенно заявил:

— И даже тогда ты бы ничего мне не сделал. К чему вся эта бравада, Владимир? Ты же сам только что сказал, что я надёжно связал твой язык. И стоит тебе только заикнуться о том, что ты невиновен, стоит только намекнуть на мою причастность к случившемуся, как наложенные на твою семью заклинания сработают и от твоих любимых жены и сына не останется даже воспоминания. Весь твой род прервется на корню. И династия Бестужевых растворится в небытии! И вы навсегда останетесь в истории Государства как самая опозоренная и проклятая аристократическая семья, продавшая отчизну и предавшая Императора! Без шансов на восстановление доброго имени, без единого.

До последнего стараясь сдерживать эмоции, последние слова Перумов едва не кричал. Его бледное лицо раскраснелось, а глаза сверкали.

Владимир Бестужев, молча выслушав его, тоскливо произнёс:

— Одного не пойму, Владислав, когда ты сбился с пути?.. Что взорвалось в твоей больной голове, сподвигнув на этот шаг? Когда ты решился на такое?..

— И не поймёшь, — Перумов с силой стиснул зубы, заиграв желваками. — Такой как ты никогда не поймет. И мне в этом искренне тебя жаль, глупец. Я заключил договор и он принесет свои плоды, как ты заметил. О да… Ещё какие. Не сразу, но со временем. Я не сбивался с пути. Я сам выбрал его. Ещё давно. И все это время шел по нему к своей цели. И моя дорога не окончена и будет продолжаться и дальше. А твой путь, Владимир, закончится уже завтра.

Великий Герцог обжег Перумова полным презрения и внезапной жалости взглядом.

— Но я умру человеком, Владислав. В кого превратишься рано или поздно ты? Задумывался об этом? Хочешь стать таким же чудовищем, как и твои новые хозяева?

Граф пренебрежительно отмахнулся от слов собеседника, как от раздражающего насекомого.

— Ты бы говорил по-другому, оказавшись в моей ситуации. И не разыгрывай из себя благодетеля следующими словами, что все можно было решить! Ещё скажи, что захотел бы мне помочь! Вздор, Владимир, я даже не хочу об этом слушать.

И запомни, хотя в твоем случае это и звучит теперь странно, что я никому не служу. Кроме себя. Ни Императору, ни Ковену. Я сам себе государь. И я лишь черпаю то, что мне нужно, из того, что мне предлагают. Магия ведьм, пришедшая из иного мира, это квинтэссенция чистой незамутнённой первозданной силы Хаоса, и ты даже не представляешь… А, да что тебе объяснять, ты же, даже сдыхая, не захочешь меня понять!

Бестужев отвернул голову и глухо проговорил:

— Уходи, Владислав. Я больше не желаю тебя видеть. Хочу остатки своих минут провести наедине со своими мыслями, в которых не будет тебя. Завтра еще увидимся. Думаю, ты не откажешь себе в удовольствии прийти посмотреть на казнь.

Перумов, повернувшись к двери, хмыкнул и, на миг задержавшись, обернувшись, тихо спросил:

— Прежде чем я уйду, Владимир, скажи мне вот что… Неужели ты сдался? Почему не рискнёшь? Или ставишь жизнь своей семьи превыше всего остального, выше государства и Императора? Выше отчизны? Понятно, что на себя тебе наплевать, но все остальное… Это не похоже на тебя. Ты всегда радел за Отечество. Честно, не понимаю.

Бестужев, окатив Перумова неожиданно торжествующим взглядом, от которого тот невольно вздрогнул, медленно, смакуя каждое слово, заговорил:

— Ааа… Ты задал наконец правильный вопрос. Но я на него не отвечу, Владислав. И пусть моя недосказанность преследует тебя в кошмарах. Ты будешь гадать каждый миг своей жизни, что именно я тебе не сказал. Могу поделиться только одним.

Перумов, сузив глаза, нарочито небрежно сказал:

— Последняя речь великого человека! И?

— Я видел будущее. И ради него я умру завтра на костре, не проронив ни слова.

Владимир Бестужев радостно улыбнулся. Улыбкой не прикованного с стене узника, а победителя. Почернев лицом, граф Владислав Перумов, не проронив более ни слова, быстро вышел из темницы.

И настал следующий день. И была битком забита главная городская площадь. И тысячи людей, с ненавистью в глазах, кричали, скандируя имя предателя и желая ему корчиться в адском пламени. И было омрачённое глубоко сокрытыми темными мыслями торжество в глазах графа Перумова. И были слёзы на щеках князя Ольгерда Рокоссовского. И был жаркий костёр. И пламя, вздымающееся до небес. И не проронивший ни слова, взошедший на обложенный вязанками хвороста эшафот герцог Владимир Бестужев. И свершилась казнь…

И последнее, что я увидел, это лицо сгорающего в жарком огне своего великого прадеда. Его глаза, которые, казалось, говорили мне: просыпайся, Алексей, сражайся до конца. Докажи всем, что я умер не зря.

И я проснулся. Вырвался из вязкого, тяжёлого, полонившего меня сна. Вырвался, преследуемый полными отваги, ярости, жажды жизни и огромной любви к своей семье глазами Владимира Бестужева. Проснулся, отчаянно кусаемый моим верным Грифоном. И проснулся как раз вовремя, чтобы увидеть крайне невероятную картину…

Глава 17

Я открыл глаза. Моргнул, стряхивая капли пота. Ночное зрение почти сразу все раскрасило в светло-серые вечерние тона. Значит, либо уже наступила глубокая ночь, либо я нахожусь в каком-то тёмном, как подвал, месте, где глаз можно выколоть.

Дёрнувшись, я внезапно закачался из стороны в сторону, а над головой раздался металлический звон цепи. И только потом пришло дискомфортное ощущение в вывернутых суставах и чувство пустоты под ногами. Я запрокинул обнажённую голову, посмотрел верх, вправо и влево. Хм, судя по толщине обмотавших мои руки в районе кистей железных цепей, уходящих к вбитым в потолок массивным кольцам, меня не на шутку начали опасаться. Я барахтался, подвешенный за вздёрнутые к верху руки, на высоте примерно метра от грязного каменного пола.

Потолок терялся в густой тьме и целых сталактитах паутины. Здесь царил едкий тошнотворный запах, смрад нечистот и вонь гниющего мяса. Я висел, по-прежнему закованный в свои доспехи, без шлема, и лишившись заплечного мешка. Что было моим наименьшим горем. Я не увидел нигде поблизости своего меча. А вот это мне уже совсем не понравилось. Неужели он так и остался торчать в расколотой мраморной плите?

А еще мне не понравилось, что