Дальше, в полутьме, отбрасывая громадные тени на стены полога, расположились молодые гости, женщины и дети.
После каждого рассказа люди немного молчали, обдумывая услышанное. Потом начинал говорить следующий рассказчик, и все напряженно слушали его, лишь изредка выражая свое внимание глухими возгласами и вздохами.
Когда поднялся шаман, все притихли, готовясь услышать что-то страшное и таинственное.
Шаман набил трубку волокнистым и пахучим табаком. Закурил. После нескольких глубоких затяжек он заговорил:
— Тайютэйкин сейчас говорил об охоте на умку[5]. Хорошо говорил Тайютэйкин. Да, Тайютэйкин хороший охотник. Но одного не знает Тайютэйкин: какого умку нельзя убивать. А надо знать. Иначе так может быть: встретит охотник умку, будет стрелять и вместо шкуры умки добудет себе беду. Да…
Шаман замолчал. Поправил огонек в трубке. Опять затянулся глубоко и сочно:
— Я знаю, какого умку нельзя убивать. Если зверь тянет за собой, как больную, заднюю левую лапу, его нельзя бить. Он бывает весь белый, а задняя нога его желтая, как осенний недопесок[6]. И, когда идет умка, кажется, что он приседает. В таком звере дух живет. Такой умка — священный. Встретив его, лучше уйди с дороги и поклонись ему, как старшему. Тогда он увидит, что к нему зла не имеют, и не тронет. Иначе беда будет… Ой-ой, какая беда…
Шаман замолчал. Молчали и все в яранге. Каждый вспоминал о медведях, некогда встреченных в снежных просторах тундры…
Сын Ульхургына — Онна сидел в стороне, с молодыми. Он немного встречал медведей за свои восемнадцать зим и сейчас, слушая шамана, ловил каждое его слово.
«Теперь встречу умку, — думал он, — буду знать, священный он или нет».
Утро пахло весной: в воздухе — легкость и нега. Даже снег под мягкими лучами солнца дышал теплом.
Из яранги вышли и гости и сам Ульхургын. Гости запрягли собак в узкие нарты. Ульхургын на снегу разложил чай, пучки табаку, нож, шкуры моржа и нерпы. К яранге Ульхургына собрались соседи — мужчины и женщины, дети и старики. Густой и мохнатой толпой они окружили вещи, разложенные на снегу. Хозяин провел на снегу перед ярангой глубокую черту. У черты рядком выстроилось шесть упряжек.
Собаки Ульхургына нетерпеливо повизгивали и рвались в бег. Хозяин с трудом сдерживал их.
Каюры и зрители с нетерпением ждали сигнала шамана о начале бега.
Шаман высоко поднял руку и застыл. Толпа насторожилась.
— Пошел! — крикнул шаман и резко махнул рукой.
Упряжки рванулись разом. Сзади нарт взвился снег.
Вначале было видно, как все шесть упряжек шли рядом. Потом они сбились в сплошной ком взвихренного снега и скрылись вдали.
Люди у яранги волновались, спорили, кто придет первым. Наконец спор был прерван криком наиболее дальнозоркого:
— Идут!..
Вдали, из белой россыпи снегов показалась крошечная черная точка. За ней выросла вторая… третья… четвертая… пятая… шестая…
— Кто же первый?..
Каждый хотел видеть первым своего каюра, и потому люди все еще спорили:
— Ульхургын!..
— Тайютэйкин!..
— Нет, Иллеппель!..
Вскоре зрители узнали первого:
— Ульхургын!.. — выкрикнуло разом несколько голосов.
Собаки пересекли глубокую черту финиша, и с нарты на снег спрыгнул Ульхургын. Он схватил большую, мягкую шкуру моржа, радостно потряс ею и подбежал к своей старухе:
— На! — подал он ей свой приз победителя, — шей себе торбасы…
За ним подъехал Иллеппель и схватил шкуру нерпы. Потом остальные…
…Вечером в пологе Ульхургына снова пили чай, ели сочное и пахучее мясо, слушали сказки.
— Онна, ты пойдешь в Ванкарем, — сказал Ульхургын старшему сыну, — в факторию: у нас нет чаю, нет сахару, нет табаку. Надо купить. Пешком пойдешь: собаки устали на гонках.
Утро было морозное и беззвучное. Онна поправил дорожный мешок. Крепко привязал к ногам лыжи. Забросил за спину винчестер.
Собираться в дорогу ему помогал второй сын Ульхургына — Нэнэк. Он сочувственно, с тревогой смотрел на брата, так далеко отправляющегося пешком.
— Ты скоро вернешься, Онна? — спросил Нэнэк.
— Вернусь и принесу тебе хороший подарок.
— Не надо мне подарка. Ты лучше сам приходи скорее. А подарок маленьким детям привези. Я ведь уже большой!
Мальчик любовался старшим братом. Высокий, стройный и широкоплечий, Онна казался ему образцом мужчины и хорошего охотника. Он больше всех любил его. Заботы и частые подарки Онны привязали к нему не только Нэнэка, но и всех малышей сестер и братьев.
— Скорее, Онна, приходи обратно! — кричал Нэнэк вслед быстро удалявшемуся брату.
К вечеру Онна пришел в стойбище Коунэн, в Колючинской губе. Заночевал он в яранге у старого знакомого — Вокатры. Половина пути до Ванкарема была пройдена.
На рассвете он вышел в дальнейший путь. Утренний морозец бодрил, нежно пощипывал открытое лицо. Ветер подталкивал в спину. Солнце в розовое красило снега.
Пустынные сопки окружили Онну. Он шел, чуть наклонившись вперед, свободно заложив за спину руки: так ходят приморские чукчи, лучшие ходоки севера. Сопки купались в ласковом солнечном свете. Нарастал день. К полудню ветер утих.
…Онна приостановился и обернулся, уловив за собой осторожное похрустывание снега. Позади него, опустив голову, внюхиваясь в следы человека, брел огромный белый медведь.
Сдерживая волнение, юноша сбросил с плеча винчестер. Ждал медведя ближе. Тот заметил настороженность человека и быстро пошел на него. Черный треугольник медвежьего носа двигался, ловя запахи двуногого врага, а узкие стрелки глаз искрились злобой.
Онна видел яркую белизну медвежьей шкуры. Он сознавал опасность промаха, но многовековой инстинкт охотника делал его руки крепкими и уверенными. Путник поднял к плечу винчестер, целясь в щелку медвежьего глаза. Медведь чуть повернулся боком, и на яркой белизне его шкуры выделилась желтая задняя нога. Она была левой. Медведь, прихрамывая, волочил ее по снегу.
— Священный умка! — вспомнил Онна рассказ шамана и опустил ружье.
Медведь остановился, наблюдая за человеком.
— О, умка! — обратился к нему Онна. — Я мирный путник и не хочу причинять тебе зла. Я не буду стрелять и мирно уйду. Вот, я оставляю тебе одну лыжу: возьми ее, но не трогай меня.
Он отвязал лыжу и, оставив ее, пошел дальше. Зверь подошел к лыже, обнюхал ее, фыркнул и опять пошел за человеком.
«Мало ему одной лыжи», — подумал парень и сбросил вторую. Но медведь даже не остановился у лыжи.
Онна обернулся:
— Не трогай меня, умка, я мирный путник, — повторил он. — Вот я бросаю свой нож: я не хочу обижать тебя.
Бросив нож, Онна, увязая по колено в снегу, прибавил шагу. Но медведь лишь обнюхал мимоходом непонятный предмет и пошел дальше на человека.
Тогда Онну охватил страх. Он просил медведя не трогать мирного путника. Обещая большую жертву, он разбросал патроны и, задыхаясь, побежал вперед,
