моржи. Из года к год тысячи моржей приплывают сюда на лежбища: самцы — любиться и смертно биться за самок, самки — пестовать детенышей. Осенью моржи опять уходят в море до новой весны… И остров пуст. Лишь чайки бродят но песку и гальке, да поднятые осенними штормами морские валы катятся на берега.
…А на Большой земле ближайшим к острову лежит большое стойбище Мечигмен, и в нем живет большой шаман Эккар.
Широка слава Эккара в Стране голубых просторов. Со всех стойбищ приезжают люди в Мечигмен к великому шаману за помощью, за советом. Все может Эккар: напустить болезнь, призвать голод, смерть, падеж собак и оленей.
Боятся луораветланы и эскимосы шамана. Несут дары злым и добрым духам, подвластным Эккару, несут шкуры песцов, медведей, нерпичий жир.
А кто не может задобрить духов и шамана жертвой, угождает работой: нарту наладит Эккару, байдару починит, шкуру обработает…
…Эккар запретил бить моржей на острове Аракамчачен.
В пурговую ночь он увидел во сне, что вошел в его полог дух в образе седого моржа и, глухо рыча, велел передать людям:
— Не бить зверя на острове.
Шаман собрал всех людей стойбища и шаманил неистово, страстно, — как никогда:
— Не смейте трогать зверя на острове! — заклинал он. — Не смейте близко подходить к нему!.. Там царство Белого Ужаса… Там царство самого Кели… Там царство злого великого духа…
И люди боялись Аракамчачена, стали звать его островом Белого Ужаса.
Теперь никто тут не беспокоил лежбищ моржей, и следы человека не пятнали песчаных отмелей острова.
Позднее опять приводил дух охоты в ярангу шамана, и, выполняя его волю, Эккар с женой Рультэнэ, с сыновьями и дочерьми перебрался на Аракамчачен, чтобы жить там и «охранять моржовые лежбища».
Чередовались годы.
Глубокие старческие морщины изрезали лицо Эккара, но высокая фигура его не сутулилась от забот.
Дети шамана росли, набираясь сил. Но безрадостной была их жизнь: одинокие на пустынном острове, они коротали дни осторожной охотой, били зверя так, чтобы крови он не увидел, иначе навсегда уйдет в море. Тоска по людям грызла молодых охотников.
Фитиль из мха в глиняном жирнике едва горел, слабо освещая лица людей.
Вокруг жирника, на шкурах, сидели четверо мужчин. Они молча пили из блюдечек густой и черный чай.
За стеной яранги завывала пурга.
Под вой пурги запел и хозяин яранги — узколобый с черными, как смоль, волосами охотник Рэнт:
Духи в тундру вышли,
Сердитые, страшные духи,
Злые на бедных луораветланов…
Рэнт медленно раскачивался в такт песне и пел, задумчиво глядя в огонь:
Вот мы сидим вчетвером:
Я, мой Паркок и Омкай
И брат мой Рэнтэргин.
Сын мой Паркок на охоту ходил,
Капканы он все осмотрел…
Добычи нигде не нашел…
Голос певца дрожал. В песне — тоска и страх.
Добычи в капканах нет,
Добыча была и ушла:
Злой человек ее взял,
Оставив лишь след на снегу…
К морю тот след ушел,
К острову Аракамчачен…
Рэнт затих, пугливо окинул взглядом полутемный полог. Прислушался к вою пурги. Снова запел глухо и настороженно:
Ой, что мне делать теперь,
В этот голодный год?
Воет и воет пурга.
Накликал ее шаман.
Пурга меня — Рэнта — убьет,
Убьет и жену и детей…
Ой, что мне делать теперь,
В этот голодный год?
Певец умолк, опустив голову на грудь. Молчали и остальные. В углу испуганно заплакал ребенок.
За стеной по-детски всхлипывал ветер.
— Паркок! — тихо произнес Рэнт. — Ты снеси пыпэ[7] шаману. Проси камлать[8] удачу в промысле.
— Последнюю пыпэ, отец?
— Ну, что ж?.. Последнюю, да… Нужно…
…Утром пурга прекратилась. Остров белел в снегу, словно вылизанный языками пурги.
Только у пролива темнела яранга Эккара, полузанесенная снегом.
Паркок пересек пролив, оставляя за собою цепочку лыжных следов. Подошел к яранге, сбросил лыжи. Отряхнул снег с торбасов. Пролез в полог.
— Зачем пришел? — спросил Эккар, хмуро посмотрев на гостя.
— Вот — пыпэ! — Паркок положил ношу на пол. — Отец просит камлать удачу в промысле.
— Нет промысла? — видя подношение, приветливее спросил шаман.
— Нет. Плохой промысел…
— Духи недовольны вами. Рэнт жалеет принести богатую жертву. Духи поэтому и не дают удачи.
— А что принести? Нас восемь едят, а только трое добывают. Промысел плохой. Весной голод придет…
Паркок замолчал, хотя многое хотелось высказать шаману. Боль за голодных детей в рваной яранге душила его, злоба рвалась наружу. Сдерживал страх перед шаманом. И все же, подавляя страх, Паркок спросил:
— Эккар, узнай у духов, кто… украл из наших капканов трех песцов?
Шаман сразу насторожился и посуровел:
— Песцы пошли в жертву духу охоты… Иди! — приказал он. — Я буду камлать…
Когда вдали затих скрип снега под лыжами Паркока, Эккар поднял тяжелую пыпэ и позвал жену:
— Сын Рэнта принес пыпэ. Просит камлать удачу в промысле.
— Что он говорил о песцах? — спросила Рультэнэ.
— Э! — шаман поморщился. — Из капканов Рэнта взяли трех песцов.
— Духами взяты песцы?
— Я сказал, что духами. Но очень часто духи берут добычу из чужих капканов. Люди недовольны, люди…
— Не духи, а мы берем, отец, — откликнулся из угла большой скуластый сын шамана Этэлен. — Мы взяли песцов.
— Духи взяли песцов через нас.
— И принесли их в нашу ярангу? И шкуры сняли? И сушат их через нас? Нет, отец. Мы украли добычу из капканов Рэнта. Паркок знает это.
— Замолчи! — Эккар грозно обернулся, к сыну. — Не тебе говорить о духах.
Этэлен умолк, опуская глаза под угрюмым взглядом шамана.
…Спустя несколько дней Паркок пошел в очередной обход своих капканов. Под ногами звонко хрустел снег. Прозрачная синь окутывала небо и землю. Далекими искорками мигали холодные звезды. Ярко светила луна.
Мороз пощипывал скулы и нос. Дыхание вырывалось струйкой пара, инеем оседая на мех кухлянки.
В первом капкане бился песец. Паркок убил зверька, привязал к поясу и пошел дальше.
Второй и третий капканы были пусты: приманка лежала нетронутой. Охотник, минуя их, прошел дальше и вдруг наткнулся на чужие следы лыж. Следы рассказали о новой краже добычи.
Тогда злоба охватила Паркока, насела разъяренным медведем. Он понесся по свежему следу, высматривая врага. Тяжелым комом налетел на человека, склонившегося над ущемленным сталью зверьком, и бил, бил долго, остервенело.
Вырвав у вора добычу, он долго смотрел на его бегство, одновременно и радуясь своей смелости,
