но медведь убил его, и дети остались без отца и без пищи…
Лицо Эккара покрылось сетью глубоких морщин. Заметно ссутулилась его спина, и лишь в глазах горела неистовая ненависть.
— Пусть сами люди скажут, как поступить с Эккаром, — заключил Паркок.
В зале молчали. Слушали. Ждали.
— Кто будет говорить? — крикнул Баум. — Кто, э?
Ответом ему было тяжелое молчание.
— Никто?
Эккар поднял отяжелевшую голову, взглядом пробежал по неясным в полутьме лицам людей, В глазах его были угроза и немой приказ:
«Молчать!»
И люди молчали, страшась злобы шамана, мести властителя духов. Эккар чувствовал свою мощь и был уверен в победе. Он выпрямился и даже усмехнулся.
— Никто говорить не хочет? Ну!.. — настаивал Баум.
— Дай, скажу! — Рядом с шаманом поднялся его сын Этэлен.
— Говори! — вздернув брови, разрешил Баум. — Иди к столу.
Этэлен, чуть покачиваясь, подошел. Оперся о стол.
Посмотрел на отца, на судей, на зал, темный и затаившийся, точно зверь.
Угрюмая настороженность людей, наполнявших помещение, парализовала парня. Тугие тиски сдавили горло. Из головы вылетели много дней назад приготовленные слова.
«Скажу, все скажу, — лихорадочно думал Этэлен, — и про обманы отца, и о воровстве добычи из чужих капканов».
Сейчас ему особенно сильно вспомнилось, с какой завистью он и его братья смотрели на жизнь молодежи чукотских стойбищ. Они не смели гулять с чужими! И теперь ему до боли захотелось быть вместе со всеми людьми. В кем проснулась животная жажда жизни. По приказу отца он держался в стороне от всех и должен был строго хранить тайну шаманской власти. С новой силой почувствовал он всю обиду от жестоких зуботычин Эккара за малейшую попытку сблизиться с «чужими».
«Довольно! — мысленно решил Этэлен. — Все расскажу. Я и мои братья будем свободны. Будем жить вместе с этими, что сидят за красным столом и молча ждут моего слова…»
— Говори! — прервал его мысли Баум. — Чего молчишь, э?
— Вот он меня бил, — тихо произнес Этэлен, указывая на Паркока. — Поймал у своего капкана и бил. За что? Я крал, он бил. Каждый так поступить может, а больше никто не бил. Почему? Отца боялись, вот… А я и братья знали это и воровали добычу из чужих капканов. Отец говорил: «Духам идут песцы», в сам весной продавал их в факторию… Люди приносили отцу жертвы для духов, просили камлать, а отец потом смеялся над ними… Он заклинаниями лечил людей, а когда сам заболел, то боялся умереть. Обманывал отец всех… У нас на острове моржи лежат. Отец запрещал людям их бить, а сами мы бьем их и мясо продаем в стойбища. Отец — плохой человек. Надо прогнать его с острова и имеете всем охотиться там. Мы, дети, не хотим с ним жить и просим позволить нам перебраться в Мечигмен. Мы хотим честно жить вместе со всеми и работать. Мы плюем на вора и обманщика…
Этэлен плюнул в сторону шамана и медленно, вразвалку отошел от стола. Сел в стороне от отца, и к нему один за другим перешли остальные дети шамана…
…Люди молчали. Выступление Этэлена было неожиданным, ошеломляющим. Оно парализовало и судей, и подсудимого, и слушателей суда.
Лед, клубясь, уходил на север. Ночи ушли вместе со льдом. Моржи черной лоснящейся лавиной шли на пустынный остров Аракамчачен и страстно ревели в белые ночи.
Белый Ужас навсегда ушел с острова.
Люди съезжались к моржовым лежбищам и осторожно, ползком подкрадывались к клыкастым зверям.
Люди били моржей…
БОГИ ПОБЕЖДЕННЫЕ
Короткие зимние дни мелькали почти незаметно. Только час назад сквозь заледенелые окошечки полярной станции пробивался робкий дневной свет, а сейчас в них опять глядит суровая тьма чукотской ночи. Да и день ли это был? Казалось, будто бесконечная ночь под натиском штормового ветра приподнимала на миг свои промороженные, иссиня-черные веки и мутным, туманным взором окидывала покатые спины береговых сопок, оснеженную тундру и скованное льдом море. Этот туманный, холодный взгляд здесь называется днем.
…Пурга длилась несколько суток. Она намела громадные сугробы снега вокруг полярной станции, завалила двери и окна крошечного домика рации. Пурга остановила все работы станции, она прервала связь зимовщиков с чукотскими стойбищами. Люди в рации засиделись, заждались, устали читать десятки раз читанное, рассказывать десятки раз пересказанное. Изнервничались и озлобились. Всякое недоразумение, маленькая стычка грозили перерасти в крупную ссору, в раздор.
Особенно трудно приходилось в этой обстановке начальнику зимовки Панину: на нем лежала огромная ответственность человека, которому партия и страна поручили руководить зимовщиками.
Высокий и костлявый, с худощавым обветренным лицом, Панин был человеком железной воли, неутомимым и энергичным.
Четверо зимовщиков — метеоролог, моторист, радист и повар — любили и уважали его. Веселой шуткой, твердым взглядом Панин всегда умел поддержать слабеющего, уставшего. Наружно уравновешенный и спокойный, он был для товарищей не просто начальником, а личным, интимным другом.
Совсем по-другому любили зимовщики радиста Симу Смирнова. Десятками тысяч миль отрезанные от жизни страны, они с нетерпением ждали каждую весточку, каждое слово, пойманные в эфире. Когда Смирнов читал собранные отрывки информации, зимовщики забывали свою оторванность и однообразие пурговых дней. Казалось, что и взвизги ветра умолкали снаружи, и длинноногий моторист Марков не так отвратительно шаркал подошвами разношенных шлепанцев, и повар Козлов как будто прекращал назойливое посапывание перебитым некогда носом.
Люди собирались в прокуренной столовой, бревенчатые стены которой были знакомы до мельчайших сучков. Молча слушали радиста, боясь пропустить хоть одно слово. А Сима, округлый и толстый, рассказывал об окончании стройки новой домны в Магнитогорске, о подготовке к весеннему севу на Украине, о большом успехе за границей советского фильма «Чапаев» и много других известий, таких интересных здесь, в Арктике.
Слушая новости, прояснялись хмурые лица зимовщиков: метеоролог Филин, посвистывая, уходил в метеобудку к своим приборам, а надоевшая шахматная партия с кривоносым Козловым приобретала для Маркова давно позабытый интерес.
В маленькой, заполненной приборами радиорубке было опрятно и уютно, будто хозяйничала здесь аккуратная, чистоплотная женщина. Радист ежедневно мягкой тряпочкой протирал всю аппаратуру и тщательно подметал пол. Потом включал аккумулятор, и рубка наполнялась сухим потрескиванием точек и тире.
Смирнов много часов к ряду просиживал у аппарата, ловя радиопередачи разных станций. Мысленно он уносился в далекие города, где бурно кипела жизнь. На близких полярных станциях у него были друзья — радисты, с которыми он привык коротать бесконечные вечера в немногочисленных, но теплых беседах…
Так было и сегодня.
— Скучаешь? — спросил Уэллен.
— Пурга, — стучал Сима. — Когда она кончится?
— Чорт ее знает! Когда-нибудь кончится. С «Якута» ничего нового нет?
— Ничего. А у
