к себе. Она была права. Мы строили будущее, но стояли еще на зыбкой почве настоящего.
Этой же ночью радиостанция в Лисьем Хвосте впервые заговорила на полную мощь. Питание от генератора вместо капризных и слабых гальванических банок дало такой сигнал, что Раевский едва не подпрыгнул у приемника.
— Чисто, Андрей Петрович! — крикнул он, вглядываясь в прибор. — Невьянск слышит нас напрямую, без ретранслятора на сопке! И Тагил отозвался, правда обратный сигнал через ретрансляторы идет! Мы теперь не просто перестукиваемся!
Я сел за стол и положил перед собой чистый лист бумаги. План на пять лет. Екатеринбург — первая точка. Затем Невьянск, Тагил. Дальше — Пермь и Кунгур. Сеть электростанций, связанных телеграфом и железной дорогой. Империя энергии.
Аня заглянула в контору, когда я уже заканчивал чертить линии будущих сетей.
— Ты сейчас рисуешь будущее целого региона на одном листе бумаги, — заметила она, подходя и обнимая меня.
— А ты его посчитаешь и скажешь, сколько это стоит, — я поднял на неё глаза.
Она взяла листок, пробежала глазами по названиям городов и цифрам предполагаемой мощности. Её губы беззвучно шевелились. Через пару минут она назвала примерную сумму. Я невольно свистнул — цифра была астрономической.
— Окупится за три года, — уверенно добавил я. — Электричество будет дороже керосина для купцов и города, это факт. Но для нас его производство выйдет дешевле, чем литра керосина. Вся маржа останется в артели. Мы будем продавать не просто свет, мы будем продавать время и производительность.
Аня кивнула и поцеловала меня.
— Работай, великий комбинатор. Димке нужно наследство, которое не заржавеет.
Я вышел на крыльцо. Поселок «Лисий Хвост» светился в ночи, словно упавшее в тайгу созвездие. Окна домов сияли ровно, без дымного мерцания фитилей. Где-то в темноте в цеху всё так же ровно молотил «Зверь», чеканя ритм новой эпохи. Я смотрел на этот кусочек двадцать первого века, который мы вырвали у времени и заставили прижиться в суровых уральских хребтах.
Холодный ветер донес запах хвои и солярки. Я глубоко вздохнул, чувствуя, как уходит напряжение последних месяцев. У меня была семья, были верные соратники и была сила, бегущая по проводам. Вот теперь я точно дома.
Глава 22
Декабрь навалился на «Лисий Хвост» той особенной, плотной тишиной, которая бывает только после большого снегопада. За окном конторы тайга стояла укутанная в белое, замерев под тяжестью пухлых шапок на еловых лапах. Я сидел за массивным столом из мореной лиственницы, и в печи, сложенной Архипом еще в позапрошлом году, негромко потрескивали дрова.
Смешно сказать, но от этой привычки я так и не смог отделаться. В кабинете работала батарея центрального отопления, исправно гонявшая тепло по чугунным трубам. В доме стояло сухое и ровное тепло, какого не знавали ни в одном боярском тереме. Но без живого огня за слюдяной заслонкой мне чего-то не хватало. Наверное, это было то же самое ощущение, что заставляло Ефима Алексеевича по привычке шарить глазами в поисках манометра давления пара. Рудимент прошлой жизни, с которым я расставаться не хотел.
Над головой горела лампочка. Обычная стеклянная груша с угольной нитью, закрепленная в латунном патроне на скрученном медном шнуре в изоляции. Её свет ложился на стол ровным, немигающим пятном, без той суетливой дрожи, которой страдали даже лучшие наши керосинки. Я поднял глаза и секунду смотрел на тонкую нить внутри колбы. Малиновый накал в сердце прозрачного пузыря. Я всё еще не мог к этому привыкнуть до конца.
На краю стола громоздилась стопка отчетов за уходящий год. Аккуратные столбики цифр Ани, каллиграфические сводки Степана, сухие рапорты Ермолая с Алтая, технические записки Мирона и Раевского. Тяжесть прошедших двенадцати месяцев, спрессованная в три пальца бумаги.
Я отодвинул всё это в сторону. Сегодня мне хотелось другого.
Достав из ящика стола чистый лист плотной бумаги, я обмакнул перо в чернильницу. Писать рапорт? Уже писан. Письмо в Петербург? Степан готовит конверты пачками. Нет. Мне хотелось написать что-то такое, что я сам бы не сразу смог определить. Дневник, пожалуй. Или письмо, которое прочтет когда-нибудь Димка, если ему это будет нужно.
Что он увидит в этих строках? Сухой перечень заводов и верст? Или услышит сквозь бумагу, как несколько лет назад его отец сидел в чужом лесу, не понимая, почему небо вдруг стало другим?
Я макнул перо в чернильницу и начал.
Перо поскрипывало в тишине, а я пытался уложить в строки то, что не укладывалось. Дизельный двигатель стоит на семи вездеходах и трёх локомотивах. Две стационарные станции мелют зерно и крутят генераторы. Три перегонных куба гонят керосин, который развозится по шести губерниям в железных бочках с нашим клеймом. Семьдесят верст рельсового пути между Невьянском, Тагилом и «Лисьим Хвостом». Сеть, которую никто бы не смог представить даже в самом буйном бреду.
Перо вывело цифру триста двадцать. Столько людей состояло в списках нашей артели. Еще пятьдесят человек — образованные специалисты, инженеры, врачи, чертежники. Шестьдесят детей в школе. Двое врачей в лазарете, где смертность за год оказалась ниже, чем в иных столичных приходах. Я вспомнил, как когда-то Казанцев приехал сюда в старой шинели и с единственным саквояжем. Теперь у него было царство, где он правил стерильностью и порядком.
Экономика. Доход от нефти обогнал золото еще летом. Железная дорога приносила серебра больше, чем я смел надеяться. Галоши и резиновые подошвы стали скучным, но надежным ширпотребом, обеспечивающим базовый оборот. Государственные заказы на марганцевую сталь и радио держали Невьянский завод загруженным до предела.
Я писал, и перо всё больше скрипело от нажима, потому что за каждой цифрой вставало лицо. За пудами намытого золота на Алтае — обветренное лицо Ермолая. За верстами рельсов — седеющая борода Кузьмича. За склянкой керосина — близорукий прищур Северцева. За каждой катушкой медной проволоки — десятки мастеров из Невьянска.
Я отложил перо. Лампочка над головой гудела так тихо, что звук можно было расслышать только в абсолютной тишине конторы. В какой-то момент я поймал себя на том, что смотрю на неё уже минут пять, не отрываясь.
* * *
Хрупкая стеклянная колба. Тонкая угольная нить, закрепленная на медных держателях. Пока по ней идет ток из мастерской, она будет светить. Если Мирон ошибется с регулятором или Лебедев просчитается с обмоткой, или Архип плохо выкует подшипник для генератора, оборвется провод на морозе, снаружи — нить погаснет. И весь мой свет над этим столом рассыпется в уральскую темноту.
Но пока в мастерской молотит «Зверь», Мирон
