счет по моему не должно итти. Кошлаков же приказывал Кренхен с молоком пить 6 недель. И так очень думаю, что если пойдет леченье на лад, то доктор оставит меня еще хоть на неделю [пр] пить Кренхен. Ну, а если на две? Ведь придется остаться, хотя это было бы мне ужасно тяжело: Скука терзает меня, изгрызла меня в этой скверной дыре. Что за публика, что за рожи! Какие подлейшие немцы! Немцы с «вывертом». Русских здесь на половину, про них и говорить нечего; всегда грустно смотреть на русских толкающихся за границей; бессодержательность, пустота, праздность и самодовольство во всех возможных отношениях. Не глядел бы на них, но здесь и гулять негде; или толкись на пространстве весьма тесном для такой публики, или уходи в горы, но дальше, потому что ближайшие тропинки все полны. А дальше итти нельзя; мне сказали что с моею грудью положительно вредно уходить далеко по горной дороге, ибо слишком большое усилие надо делать чтоб взбираться туда. А в довершение счастья у нас жара собачья: вот уже дней пять 26 и 27 градус, в тени Реомюра. Я как во Флоренции, меняю по три рубахи в день. Но во Флоренции хоть вечером то можно было выйти, а здесь в половину уже 8-го, все больные уходят домой, а гуляют только здоровые, которых много и которые чорт знает зачем сюда наехали. Чуть зайдет солнце за горы (Смеркается рано, в 9 часов почти ночь) то сейчас же начинается сырость. Да и днем, когда кругом точно печка, нет-нет да вдруг и потянет прескверный, свежий ветерок но вовсе уже не целительный, а губительный, точно сквозной. Все эти тысячи людей ходят в совершенно летних костюмах один только я, хоть и в [зимнем] летнем жилете, но в зимнем пиджаке и потею ужасно. Сшить же платье из коломянки не решаюсь: Во 1-х просят нестерпимо дорого, а во вторых приехав сюда, я заказал белый жилет портному, которого мне указали как лучшего. Что ж, он только 3-го дня (т.е. слишком две недели спустя) доставил его, не смотря на то что я заходил каждый день. Сверх того короток, морщит и матерья подлейшая (пике). Я заплатил деньги, три талера, но носить вряд ли буду [т]. И так можно ли здесь заказывать? Во всем Эмсе только два портных что тут делать. Мне надо было помады купить после ванны, и француженка запросила с меня 2 талера за помаду. Я стал браниться и торговаться и она уступила за талер.
Свинское, подлое место, подлее которого нет на свете.
Здесь есть, с которыми я раскланиваюсь из русских, из тех которые увидя вас вечно подходят рекомендоваться. Один из них (держит себя большим джентльменом) уверяет что встречал меня у Полонского162. Сюда приезжает по понедельникам Висбаденский поп Тачалов заносчивая скотина, но я его осадил и он тотчас пропал. Интриган и мерзавец. Сейчас и Христа и все продаст. Ерник Дрезденский поп кричит всем что он пражскую церковь построил, а Тачалов хочет высказаться что это он обращает старокатоликов. И ведь удается каналье, уверить, тогда как глуп как бревно и срамит нашу церковь своим невежеством перед иностранцами. Но в невежестве все они один другому не уступят.
Твое письмецо и рассказы твои о детках меня оживили; я был в таком грустном настроении после припадка, а оно как раз и пришло. Пиши, ангел мой, почаще, мне очень тяжело. Перечитал письмо раза четыре. Спасибо что меня любишь, я тебе верю, и это одно меня здесь поддерживает. Про деток рассказывал вчера Княжне Шаликовой. Она вчера уехала в Рейхенгалль, в Баварской Тироль. Это прелестная, хотя отчасти и комическая старенькая старушка, слишком чувствительная, слишком восторженная, но и истинно добрая. Она ужасно просила меня познакомить [с] ее с тобою, если она приедет зимой в Петербург. Это будет хорошо, потому что она совсем нескучна. — Работы мои, на время припадка (дня 4) совсем оставил. Не могу совсем. Не хотел бы еще с кем нибудь знакомиться, и потому постараюсь сидеть больше дома, да и ноги болят и голова тоже. Хозяйка то и дело что приписывает мне на счете, и кормить начинает хуже. В эту жару у меня и апетит стал хуже и жолчи больше. А здесь апетит дело важное. [Первый] Главнейший признак что воды действуют. — Милая Анечка, ну вдруг случится, что видя хорошее действие вод доктор усадит меня недели на 2 лишних (а если в самом деле будет польза, как же можно мне бросать дело и бежать?) Тогда ведь тебе придется, пожалуй, (хотя не думаю) одной переправляться в Петербург из Руссы. Впрочем, повторяю, не думаю чтоб так было и время все таки будет мне к вам явиться. — Напишу тебе еще дней через 5. Пиши тоже. Здесь почти нет никаких русских газет. Московские Ведомости да и те, вот уже больше недели как не приходят! — Обнимаю тебя тысячу раз; ты одна у меня в сердце, и в душе и во сне. Деток милых благословляю и цалую. Каждый день по нескольку раз вспоминаю их милые личики. Скажи им что я их цалую и говори с ними обо мне почаще. Пей воду и старайся поправляться. Совещайся с доктором когда надо, не скупись. Чуть что у вас случится, или не дай бог, сама заболеешь — сейчас же извести. — До свидания, больше решительно написать не могу, механически не могу; голова кружится и все болит (после припадка). — Сидишь дома без движения, в тени, и то потеешь. Ночью сегодня пять раз переменил рубашку. Обнимаю тебя тысячу раз.
Твой весь тебя одну любящий сердечно и всегда.
Твой муж
Ф. Достоевский.
Всем нашим кланяйся, а деток поцалуй лишний раз от меня. Тебя цалую 15000 разов и все не будет лишнее, напротив будет совсем не лишнее.
Эмс.
Понедельник 1/13 [Июля 1874 г.]
Сегодня 6-й день моему припадку, голубчик Аня, и в голове у меня несколько прочистилось (хотя далеко несовсем) и потому мне
