токсикологию вроде сказали повезут. У нас смена, никто не может вырваться в больницу и узнать, что с ним. Да и не скажут нам, наверное.
– Я тут с Борей, я найду его.
– Как он?
– Пока анализы берут, без сознания и ничего не понятно.
– Кир, узнаешь что, набери и напиши, не всегда могу ответить.
– Хорошо, Леш, почему он без маски был?
– Боре надел.
– Ты сам говорил, что у вас запасные всегда есть.
Пауза. Алексей тяжело вздыхает.
– Есть, Кир, но… так получилось. В нашей работе есть инструкции, но бывают моменты, когда их нарушаешь. Чтобы кого-то спасти.
Чтобы спасти моего сына. Нашего сына.
Я бы тоже свою маску отдала, хоть и нельзя по инструкции.
Я зажмуриваюсь. Никита тут, рядом где-то. Но я не могу сорваться, бежать, узнать. Потому что Боря тут тоже. Я должна быть и с ним.
Сердце будто тянут за две половинки, разрывая. Там, где Боря и где Никита борются за жизнь.
С одной стороны – мой ребенок. С другой – мужчина, который тоже часть меня, хоть я тысячу раз себе врала.
И оба могут исчезнуть.
Я сижу на жестком стуле и понимаю, что это и есть ад. Не огонь в садике, не дым. А вот это – неизвестность и невозможность быть сразу в двух местах, рядом с обоими.
Мне хочется плакать, кричать или просто броситься к нему, но я остаюсь рядом с сыном. И это самое болезненное – понимать, что кого-то придется на миг оставить,
Щенок снова пищит. И раньше, чем меня выставят отсюда за то, что прошла с животным, я незаметно кормлю его.
Пусть они оба останутся живы. Ну пожалуйста. Я второй раз это не переживу. Не хочу даже думать о таком.
Ну пожалуйста...
Ну если кто-то может там наверху заступиться за них, то заступитесь. Пальцами от нервов глажу собаку. Я… я…
Не знаю, что пообещать.
Я собаку эту оставлю. Пусть живет. Гулять с ней буду. Пусть только они останутся живы, ну пожалуйста.
Слезы снова душат. А я чувствую что-то теплое и шершавое на пальце. Самсон своим теплым маленьким язычком лижет мне пальцы.
Как будто поддерживает.
Наконец выходит врач, я прячу сумку с собакой.
– Пройдите ко мне в кабинет, – иду за ним. – У вашего сына есть признаки отравления угарным газом, но легкой степени. Это не критично для жизни. Мы уже сделали ингаляцию кислородом, и это состояние стабилизировано.
Я киваю, но внутренне выдыхаю. Не критично.
– Основная проблема в другом, – врач чуть сдвигает очки на носу. – У него интоксикация психотропным препаратом. Судя по действию – это лекарственное средство, которое обычно назначают людям с тяжелыми психическими расстройствами. Оно вызывает сонливость, заторможенность. Кто-то, вероятно, дал ему этот препарат.
У меня внутри все обрывается.
– Он в саду был. Никто не мог ему его дать.
– Значит, кто-то смог.
Олег все хотел, но Боря бы у него не взял.
– Мы промыли желудок, – продолжает врач, – сделали детоксикацию, поставили капельницу. Сейчас он в сознание еще не пришел, но дыхание ровное, пульс в норме.
– Значит… он будет жить? – спрашиваю глухо, слова еле выдавливаю.
– Будет, – врач смотрит прямо. – Но ему понадобится наблюдение. Я думаю, не меньше недели он проведет в стационаре. Потом еще амбулаторное наблюдение. Прогнозы благоприятные, мы не видим угрозы для жизни. Нужно время, чтобы организм полностью вывел препарат.
Я прикрываю глаза. Слезы сразу катятся по щекам.
Жив. Он будет жить. Господи, спасибо.
– До вечера посещений не будет. Только как придет в себя. Поэтому можете съездить домой и отдохнуть. Привезти ему нужные вещи.
– А с ним можно лежать?
– Нет, он уже большой у вас. Все нормально будет. Посещать приходите в любое время.
Я киваю, но внутри все горит.
Только одного ребенка не спасли. Боря последний. Слишком много подозрительных совпадений. И слишком похоже на Олега.
Но даже для него это слишком.
Снова набираю заведующую.
– Да, Кира.
– А что за врач приезжал?
– Хирург.
– А вы его лицо видели?
– Он в маске был. Сказал, переболел недавно и боится, что может кого-то заразить.
Хирург…
Олег. Он уролог. Но у него есть вторая специализация хирургия. Он умеет все это. У него были полномочия и документы, если захочет.
Значит, это мог быть он.
Закрываю глаза. Передо мной сразу лицо Олега – холодное, сдержанное. И как он говорил, что Боре нужны препараты, чтобы быть спокойнее".
– Спасибо, я поняла.
– Кира…
Но я не дослушиваю и отключаюсь уже.
Глава 54. Сложно. Когда можно остаться одной
Я поднимаюсь в токсикологию.
Если из-за Олега кто-то пострадает, я сама его придушу. И плевать, что там за это будет. Или собаку свою натравлю. Он пока мелкий, но вырастет.
Как только узнать или доказать…
Коридор пахнет лекарствами и чем-то металлическим. На посту медсестра поднимает глаза.
Все отделения, в принципе, на одно лицо.
– Вы к кому?
– Здравствуйте, я ищу Самсонова Никиту, пожарный, его должны были сегодня привезти к вам, я не могу его найти.
– Сведения мы даем только близким родственникам.
Сердце ухает. Я слышу, как собственный голос сам себя обманывает:
– Я его жена.
– Можно ваши документы?
Лезу в сумку.
– Я не взяла. С работы дернули, сказали, что муж надышался дымом.
– Да, сегодня такой поступил, но по поводу состояния здоровья, это лучше к врачу.
Показывает кабинет.
– Здравствуйте, – стук и заглядываю. – Я жена Самсонова, – нагло вру, но уверенно, – подскажите, что с ним? – спрашиваю прямо.
– У него средне-тяжелая форма интоксикации продуктами горения, – видимо, моя уверенность все же передалась и он поверил. – Проще говоря, отравление угарным газом. Пока он без сознания. Физических травм мы не нашли, ожогов тоже нет. Но сама интоксикация опасна, потому что угарный газ блокирует кислород. Организм должен очиститься.
Слова врезаются в меня одно за другим.
– А прогноз? – шепчу.
– Обычно на восстановление уходит от суток до нескольких дней. Но пока он спит, его организм борется. Мы делаем все, чтобы помочь ему.
Я прижимаю ладонь к губам. Спит. Борется.
– Я могу его увидеть? – выдыхаю.
Врач качает головой.
– Нет. Сейчас нельзя. Когда будет стабильнее –
