мы дадим вам возможность.
Выхожу от врача. Нельзя. А если… а если больше не очнется…
Я подхожу к медсестре, достаю ей шоколадку.
– Пожалуйста, можно к Самсонову? Хоть на пару минут. Я тихо. У меня сын и муж сегодня из пожара. А если не выживут…
Женщина колеблется, потом прячет шоколадку и кивает.
– Только быстро.
Я вхожу. Палата тихая, свет тусклый. Никита лежит неподвижно, лицо бледное, волосы прилипли ко лбу. Аппарат мерно щелкает.
Я подхожу ближе, боюсь дышать. Сажусь на край стула. Беру его руку – еле теплая, тяжелая.
– Спасибо тебе, что спас его.
Слезы текут сами. Больше ничего сказать не могу.
Все, что было до этого, можно было терпеть, забывать, вытеснять.
Но вот так, сейчас, когда он лежит и может не проснуться… я не хочу, чтобы он уходил. Не хочу, чтобы он умирал.
Я хочу, чтобы он был рядом. Даже если не вместе. Даже если мы еще не договорились. Чтобы был.
Потому что когда он рядом – все равно легче. Потому что я знаю: если что-то случится, он поможет.
Я глажу его пальцы. На безымянном шрам. Там где должно быть обручальное кольца.
– Не смей уходить. Ты нам нужен. Ты Боре нужен. И ты, – шмыгаю носом, – собаку не пристроил еще. – Прижимаю к себе спрятанную собаку.
Никита чуть шевелится, брови сдвигаются, он что-то тихо бормочет. Голос сиплый, обрывки слов.
– Никита, Никит…
– …не смогу… отцом… – обрывки несвязанные какие-то, но глаза закрыты. – Не получится… Боря… прости…
– Никита, ты слышишь меня?
Я наклоняюсь ближе, чтобы услышать.
– …никогда… не настоящий… не верят… уйдут…
Я прикладываю руку ко лбу. Он горячий.
– Вам уже пора, – заглядывает медсестра.
– У него бред и он горячий.
– Вам лучше уйти, я позову врача.
Я поднимаюсь.
– …не стану отцом.
– В его состоянии это нормально, все пройдет.
– Станешь, – сжимаю напоследок его пальцы. – Ты уже отец. Ты его спас. Дал ему вторую жизнь, это точно.
Слезы текут сами, я смахиваю.
– Женщина… – напоминает о себе медсестра.
Еще раз сжимаю его руку и выхожу.
Выхожу на коридор и так тускло в душе. Как будто разом могу потерять дорогих мне людей. Мир плывет, а в груди пусто.
Я выхожу на улицу, голова кружится от больничного воздуха. Ночь холодная, асфальт мокрый после дождя. Сажусь на лавку, вытаскиваю из сумки бутылочку с водой и коробку, где спит щенок. Тоненький писк – он тянется ко мне, теплый, дрожит. Кормлю из шприца, глажу по крошечной головке. Снова плачу.
Как так получается. Вчера, даже нет, еще утром сегодня было все, а сейчас на волоске от того, чтобы это все потерять.
И так страшно, что можно остаться одной.
Я набираю маму.
С работой этой так редко звоню им, а надо бы чаще. Когда-то можно элементарно не успеть.
– Мам, Боря в больницу попал.
Она конечно охает-ахает. Уже готова сейчас ехать и навещать.
– Мам, он пока без сознания. Не надо. Потом приедешь.
– Как же так…
И про Никиту рассказываю.
– Не надо мне про него. Может, такое и случилось, потому что он вообще вернулся.
– Мам, он спас его и он отец Бори, этого все равно уже не изменить.
– А Олег что?
– Олег – все.
Если Олег имеет к этому отношение и хочет второй раз забрать у меня все, то я не отдам. Я сама его засажу. Или убью, если не докажу.
Но маме пока нет доказательств ничего говорить не хочу.
Глава 55
Утро начинается с тошноты. Опять.
Хотя я вчера толком и не ела ничего. Может, наоборот надо было бы. Но как представлю даже воду, мутит.
Нервы, бессонница, головная боль. Или что-то посерьезнее, что я могу пропустить за всем этим неврозом. Буду закрывать больничный, тогда скажу еще про это, если до завтра не пройдет.
Полтора часа я провожу в туалете вместе с Самсоном. Просто взяла с собой, чтобы не так было скучно тут. Он написал мне на штанину.
Но даже это сейчас меня не так волнует, как то, чем я могла отравиться и как там себя чувствует Боря. И Никита. Что там вообще случилось и было ли это случайностью.
Рядом звонит телефон. Соня.
– Привет, Кирюш, ну ты как? Как Борька? Леша мне только утром рассказал, чтобы я не волновалась.
– Вроде все живы. Это главное. Но Никита не приходил в себя.
– Он пришел. Леша сказал, что они ездили к нему после смены. Он слабый совсем, на минуту заглянули, сказали, что больше пока никого не пустят.
– Я рада за него. Сонь, если бы не он… – слезы перекрывают кислород и не дают вдохнуть.
– Кир… ну все хорошо же, не думай о том, что могло бы быть. Думай о том, что есть. А сейчас уже все лучше.
– Спасибо.
– Ты где? Может, приехать?
Мало ли, вдруг я заразная, еще подхватит что.
– Не надо. Я сейчас к Боре поеду тогда, завезу ему вещи.
– Звони, если что-то надо.
Как становится полегче, умываюсь и собираюсь. Вещи Бори складываю. Щенок тихонько пищит, будто напоминает, что я обещала.
– Да помню я про тебя.
Вот так дашь обещание, а потом страшно его не исполнить, чтобы все не отмотать назад. Но все живы, это самое главное.
Опять сажаю его в контейнер и в сумку. Был бы постарше, а так опасно его оставлять одного.
Еду к Боре.
В палате пахнет лекарствами и едой. Боря лежит под одеялом, худенький, с капельницей, но глаза уже открыты. На тумбочке недоеденная каша.
– Мама…
Дергается, но я сажусь рядом и укладываю его назад. Ставлю сумку на пол.
– Ты живой, мой хороший, – целую, обнимаю, плачу.
– Мамочка, ну не плачь. Я не виноват. Я не знаю, что случилось. Почему я тут?
– Борь, – прижимаюсь влажной щекой к его щеке. – Я не поэтому плачу. Я так волновалась за тебя. Ты же мог погибнуть. Представляешь, если бы я осталась одна?
– Мам… я честно… я ничего не делал. А что со мной случилось?
– Детский сад, в который ты ходишь, загорелся. Ты мог там погибнуть, тебя спас…
– Мам, я точно ничего не делал. Я
