выбору!
Покачала на неё яблоня кудрявой вершиной да и говорит:
– Давали голодной Маланье оладьи, а она говорит: «Испечены неладно!»
Малаша побежала далее. Вот бежала она, бежала, набежала на молочную реку, на кисельные берега, и стала реку спрашивать:
– Речка-река! Не видала ли ты братца моего Ивашечку?
А речка ей в ответ:
– А ну-ка, девочка-привередница, поешь наперёд моего овсяного киселька с молочком, тогда, быть может, дам весточку о брате.
– Стану я есть твой кисель с молоком! У моих у батюшки и у матушки и сливочки не в диво!
– Эх, – погрозилась на неё река, – не брезгай пить из ковша, напьёшься и в припадку! [2]
Побежала привередница дальше. И долго бегала она, ища Ивашечку; наткнулась на ежа, хотела его оттолкнуть, да побоялась наколоться, вот и вздумала с ним заговорить:
– Ёжик, ёжик, не видал ли ты моего братца?
А ёжик ей в ответ:
– Видел я давеча стаю серых гусей, пронесли они в лес на себе малого ребёнка в красной рубашечке.
– Ах, это-то и есть мой братец Ивашечка! – завопила девочка-привередница. – Ёжик, голубчик, скажи мне, куда они его пронесли?
Вот и стал ей ёж сказывать: что-де в этом дремучем лесу живёт Яга-баба, в избушке на курьих ножках; в послугу наняла она себе серых гусей, и что она им прикажет, то гуси и делают.
И ну Малашечка ежа просить, ежа ласкать:
– Ёжик ты мой рябенький, ёжик игольчатый! Доведи меня до избушки на курьих ножках!
– Ладно, – сказал он и повёл Малашечку в самую чащу, а в чаще той все съедобные травы растут: кислица, борщовник да дягиль, а по деревьям седая ежевика вьётся, переплетается, за кусты цепляется, крупные ягодки на солнышке дозревают.
«Вот бы поесть!» – думает Малашечка, да уж до еды ли ей! Махнула на сизые плетенницы и побежала за ежом. Он привёл её к старой избушке на курьих ножках. Малашечка заглянула в отворенную дверь и видит – в куте на лавке Баба Яга спит, а на конике Ивашечка сидит, цветочками играет. Схватила она брата на руки да и вон из избы![3][4]
А гуси-наёмники чутки. Сторожевой гусь вытянул шею, гагакнул, взмахнул крыльями, взлетел выше дремучего леса, глянул вокруг и видит, что Малашечка с братом бежит. Закричал, загоготал серый гусь, поднял всё стадо гусиное, а сам полетел к Бабе Яге докладывать. А Баба Яга – костяная нога так спит, что с неё пар валит, от храпа оконницы дрожат! Уж гусь ей в то ухо и в другое кричит – не слышит! Рассердился шипун, щипнул Ягу в самый нос. Вскочила Баба Яга, схватилась за нос, а серый гусь стал ей докладывать:[5]
– Баба Яга – костяная нога! У нас дома неладно, что-то сделалось – Ивашечку Малашечка домой несёт!
Ягу сердце взяло, – беда как расходилась! Так кошкой в глаза и мечется, пальцем тычет, бранью притыкает.[6]
– Ах вы трутни, дармоеды, из чего я вас пою, кормлю! Вынь да положь, подайте мне брата с сестрой!
Полетели гуси вдогонку. Летят да друг с дружкой перекликаются. Заслышала Малашечка гусиный крик, подбежала к молочной реке, к кисельным берегам, низенько ей поклонилась и говорит:
ЗАКРИЧАЛ, ЗАГОГОТАЛ СЕРЫЙ ГУСЬ, ПОДНЯЛ ВСЁ СТАДО ГУСИНОЕ, А САМ ПОЛЕТЕЛ К БАБЕ ЯГЕ ДОКЛАДЫВАТЬ
– Матушка река! Скрой, схорони ты меня от диких гусей!
А река ей в ответ:
– Девочка-привередница, поешь наперёд моего овсяного киселя с молоком.
Устала голодная Малашечка, в охотку поела мужицкого киселя, припала к реке и всласть напилась молока. Вот река и говорит ей:
– Так-то вас, привередниц, голодом учить надо! Ну, теперь садись под бережок, я закрою тебя.
Малашечка села, река прикрыла её зелёным тростником; гуси налетели, покружились над рекой, поискали брата с сестрой да с тем и домой полетели.
Рассердилась Яга пуще прежнего и прогнала их опять за детьми. Вот гуси летят вдогонку, летят да меж собой перекликаются, а Малашечка, заслыша их, прытче прежнего побежала. Вот подбежала к дикой яблоне и просит её:
– Матушка зелёная яблонька! Схорони, укрой меня от беды неминучей, от злых гусей!
А яблоня ей в ответ:
– А поешь моего самородного кислого яблочка, так, может статься, и спрячу тебя!
Нечего делать, принялась девочка-привередница дикую резань есть, и показался дичок голодной Малаше слаще наливного садового яблочка.[7]
А кудрявая яблонька стоит да посмеивается:
– Вот так-то вас, причудниц, учить надо! Давеча не хотела и в рот взять, а теперь ешь над горсточкой!
Взяла яблонька, обняла ветвями брата с сестрой и посадила их в серёдочку, в самую густую листву.
Прилетели гуси, осмотрели яблоню – нет никого! Полетали ещё туда, сюда да с тем к Яге Бабе и вернулись.
Как завидела она их порожнём, закричала, затопала, завопила на весь лес:
– Вот я вас, трутней! Вот я вас, дармоедов! Все пёрышки ощиплю, на ветер пущу, самих живьём проглочу!
Испугались гуси, полетели назад за Ивашечкой и Малашечкой. Летят да жалобно друг с дружкой, передний с задним, перекликаются:
– Ту-та, ту-та? Ту-та не-ту!
Стемнело в поле, ничего не видать, негде и спрятаться, а дикие гуси всё ближе и ближе; а у девочки-привередницы ножки, ручки устали – еле плетётся.
Вот видит она – в поле та печь стоит, что её ржаным хлебом потчевала. Она к печи:
– Матушка печь, укрой меня с братом от Бабы Яги!
– То-то, девонька, слушаться бы тебе отца-матери, в лес не ходить, брата не брать, сидеть дома да есть, что отец с матерью едят! А то «варёного не ем, печёного не хочу, жареного и на дух не надо!».
Вот Малашечка стала печку упрашивать, умаливать: вперёд-де такова не буду!
– Ну, посмотрю я. Пока поешь моего ржаного хлебца!
С радостью схватила его Малашечка и ну есть да братца кормить!
– Такого-то хлеба я отроду не едала – словно пряник-коврижка!
А печка, смеючись, говорит:
– Голодному и хлеб ржаной за пряник идёт, а сытому и коврижка вяземская не сладка! Ну, полезай теперь в устье, – сказала печь, – да заслонись заслоном.
Вот Малашечка скорёхонько села в печь, притворилась заслоном, сидит и слушает, как гуси всё ближе подлетают, жалобно друг дружку спрашивают:
– Ту-та, ту-та? Ту-та не-ту!
Вот полетали они вокруг печки. Не нашед Малашечки, опустились на землю и стали промеж себя говорить: что им теперь делать? Домой ворочаться нельзя: хозяйка их живьём съест. Здесь остаться также не можно: она велит их всех перестрелять.
– Разве вот что, братья, – сказал передовой вожак, – вернёмся домой, в тёплые земли, – туда Бабе Яге
