раскаленной иглой.
Вележская корчилась на трупе, ее спина выгибалась, руки царапали воздух. Она беззвучно выла и трясла головой, широко открыв рот. Это было похоже на припадок, на одержимость, на что угодно, но только не на обычное получение руны.
Наконец, сияние на ее запястье начало угасать. Последние золотые линии прорезали кожу, оставив четкий рисунок третьей руны. Вележская медленно успокаивалась. Ее дыхание выровнялось, дрожь прекратилась. Она сидела на мертвом теле еще несколько секунд, приходя в себя, а затем неторопливо поднялась.
Вытащила меч из тела — медленно, словно нехотя. Из жуткой раны хлынула кровь, растекаясь по черным камням. Вележская посмотрела на окровавленный клинок с задумчивым выражением лица, а затем подняла левую руку, разглядывая три руны на запястье. На ее губах появилась удовлетворенная улыбка хищницы, получившей желанную добычу.
Барьер вокруг арены замерцал и погас. Защитная магия признала смерть одного из участников и освободила победителя. Вележская направилась к краю платформы неспешным шагом. Ее походка была чуть неровной — не от усталости или ран, которых почти не было, а от остатков того странного экстаза, который она испытала во время получения руны.
Когда она спускалась с возвышения, мы расступились перед ней. Никто не желал оказаться на пути трехрунной убийцы, способной на такую жестокость. Вележская шла через живой коридор с высоко поднятой головой. Кровь Любена все еще блестела на ее волосах и лице, но она, казалось, не замечала этого.
Проходя мимо меня, она замедлила шаг. Наши взгляды встретились, и я прочитал в ее темных глазах вызов. Больше того — торжество. Она смотрела на меня как на сообщника, словно говоря: «Да, это я сделала. Я убила двоих в лагере. И убила парня вот так, на арене. Но чем ты лучше меня?»
Затем ее взгляд скользнул по лицу Свята. На мгновение в глазах Вележской мелькнуло что-то похожее на сожаление. Или мне показалось? Но этот отблеск исчез так быстро, что я не успел его считать. Ирина медленно прошла дальше, смешавшись с толпой кадетов за нашими спинами.
Ростовский положил тяжелую ладонь мне на плечо. Его пальцы дрожали — не от страха, а от напряжения. Когда я повернулся к нему, на лице Юрия застыла гримаса, в которой смешались ужас и восхищение. Восхищения было больше.
— Теперь ты понимаешь? — прошептал он, и его голос чуть дрогнул. — Теперь веришь? Она убила их! Обоих! И не просто убила — она наслаждалась этим!
Я медленно кивнул. После увиденного сомнений не осталось. Жестокость, с которой Вележская заколола Любена, была не просто желанием победить. Ирина не просто мстила за слова, сказанные ей этим самоуверенным недоумком перед боем, она наслаждалась процессом. Упивалась властью над жизнью и смертью.
Но главным доказательством была третья руна, появившаяся на ее запястье.
— Убийства одного однорунника недостаточно для получения Турисаз, — продолжил Ростовский, словно читая мои мысли. — Она уже убивала. И не раз. Онежская, Ямпольский… Кто знает, сколько еще было жертв, о которых мы не знаем?
У меня на спине выступил холодный пот. Я вспомнил, как ночью во время прощания Ирина обнажила клинок перед моим лицом, и он полыхнул золотом. Вспомнил, как она посмотрела на сияющее лезвие, а потом на меня. Тогда она сдержала порыв.
Сомнений в личности убийцы больше не было.
Глава 3
Суд
Ночь опустилась на лагерь подобно погребальному савану. Черное небо, затянутое тяжелыми тучами, не пропускало ни единого луча звездного света. Даже привычное сияние луны не могло пробиться сквозь эту непроглядную завесу. Мрак был настолько плотным, что казался таким же беспросветным, как и предстоящий отбор.
Тренировочную площадку между палатками освещали десятки факелов. Их неровный свет выхватывал из темноты бледные лица кадетов, превращая их в призрачные оранжево-красные маски. Тени плясали на земле, принимая причудливые очертания — то ли Апостолов Единого, то ли душ погибших товарищей, пришедших проводить половину из нас в последний путь.
В задней части площадки, у границы с лесом высился погребальный костер — внушительное сооружение из бревен и досок, щедро пропитанных маслом. Он был уже полностью готов, но еще не зажжен. К рассвету в нем будут полыхать десятки тел — половина нашей команды найдет на нем свой последний приют.
Я стоял в строю вместе с остальными кадетами, но мысли мои блуждали далеко. Перед внутренним взором вновь и вновь возникало постепенно блекнущее лицо Александра Волховского — моего спасителя, которого я убил на первом отборе. Его глаза, полные недоумения и боли, все еще преследовали меня во снах и наяву.
Я молил Единого, чтобы мне не пришлось убивать Свята или Ростовского. Парни стали мне близки за этот проклятый месяц. Мы делили хлеб и кров, сражались плечом к плечу, и начали доверять друг другу. Убить кого-то из них означало бы убить часть себя.
Вележскую, впрочем, я бы прикончил без особых переживаний. После того, что она сделала с Любеном на арене, после двух трупов в нашем лагере… Нет, даже не так. Я бы с удовольствием казнил ее перед строем — медленно, методично, так же жестоко, как убивала она. Но Гдовский, судя по всему, задумал более изощренное наказание.
Наставник стоял перед нами — массивная фигура в черном плаще, похожая на ожившую статую бога войны. Свет факелов играл на его суровом лице, подчеркивая глубокие морщины и носогубные складки. Россыпь рун на его широком запястье пульсировали приглушенным золотым светом, напоминая о той пропасти, что отделяла его от нас.
— Кадеты седьмой команды! — усиленный магией голос Гдовского прокатился над нашими головами, и в висках ощутимо кольнуло. — Сегодня настал час второго отбора. Час, когда слабые уступят место сильным, когда трусы падут перед храбрыми, когда недостойные будут отсеяны, как плевелы от зерен.
Он сделал паузу, обводя нас тяжелым взглядом. В его глазах не было ни капли жалости или сочувствия — только холод и равнодушие.
— Вы знаете правила Игр, — продолжил он чуть тише. — Половина из вас не доживет до рассвета. Но это цена, которую мы платим за право называться ариями. Цена за восхождение по Лестнице Рун. Цена за силу, которая однажды сделает вас подобными богам.
Гдовский запрокинул голову, вгляделся в черное небо, а затем вновь посмотрел на нас.
— Игры… — он усмехнулся, и в этой усмешке было что-то горькое. — Для большинства из вас они уже стали самым ярким фрагментом жизни. Месяц крови, боли и славы, который
