мая третьего дня, ужас, как долго идет. Благодарю за письмецо, за то что в бане были и за известие о тебе и о детишках. Пожалуйста разнообразь время, ходи в театр и гулять почаще и всеми силами бодрись, т.е. сопротивляйся окислению. В твоем положении стоит только начать поддаваться и уступать разным давлениям, как втрое станет тяжелее. Главное, пиши почаще, срочно, непременно в три дня (по крайней мере) раз, а то я здесь бог знает что выдумаю. С детишками говори иногда обо мне. Федина песенка премиленькая, Лилю цалую особенно. Я здесь, Аня, буквально мучаюсь. Ни единого знакомого (хоть бы Кублицкий приехал). Не с кем слова молвить. Русские есть, но все совершенно мне неизвестные, и на половину все русские иностранцы и русские купцы. Неужели так все время останется, очень тяжело. Погода у нас сквернейшая. До вчерашнего дня был сплошь дождь и ветер, а вчера дождь шел всего только три раза в день. По утру, в семь часов, тринадцать и 14 градусов, затем к двум часам возвращает до 24-х и потом вдруг в какой нибудь час, вихрь и падает опять на 15 и на 14. Третьего дня я почувствовал что простудился, а вчера был весь день страшнейший насморк, чихал в час раз по 200 и по 300 (без малейшего преувеличения) и испортил в один день 5 платков и целое полотенце, в которое принужден был начать сморкаться. К вечеру жар, головная боль и большая слабость, так что я даже было и испугался; но сегодня утром встал несравненно бодрее, чем предполагал ложась. Насморк хоть и продолжается, но впятеро меньше. Жару тоже нет, только немножко болит голова. Главное же ободрило меня, что апетит все тот же (прекрасный) и язык совершенно чист (т.е. завтра буду совсем здоров). Вот почему и не пойду к доктору а пойду в свое время, чтоб не платить лишних талеров. Затем скука адская, тоска невыразимая, народу здесь очень много, по Кур-листу уже 5.000 имен. До невероятности чванные, жеманные, нахальные и грубые рожи. Развлечений никаких, гулять негде (все полно гадостью). Я был в Духов день в русской церкви, народу много, больше чем я ожидал, но все бог знает кто. Дамы жеманничают, садятся на стульях и падают в обмороки. При мне в церкви три упали в обморок, (от ладану и от духоты будто-бы), а небось на бале про пляшет всю ночь, или такой наворотит обед, что и двум мужикам было-бы в сытость. Гадко. Доктор прибавил мне три стакана утром по 6 унцев и 2 после обеда, по 4 унца. Про лечение еще нечего сказать. Сквернее всего то, что еще и не думал начинать работу: и тоска и все эти хворости и свинства всякую охоту из меня вышибают. А другие-то думают, что я заграницу веселиться поехал, Анна Гавриловна и Александра Павловна кажется это думают. Кстати, которой из них нужна карточка Гамбеты, я забыл? Гамбету я еще не сыскал, да и не до него мне, да и не понимаю нетерпения чтоб посылать в письме. Подождут пока привезу. Если не отыщу здесь то в Берлине надобно нарочно поискать его; там-то найду. — Голубчик мой милый Аня, все ужасаюсь взятых на себя обязательств: вижу что, как ни старайся я, но почти не будет времени писать. Между тем чуть выеду отсюда, то уж и совсем нельзя будет писать с дорогой, с переездом в Петербург и потом в виду того, что последует. Просто прихожу в большую тоску. Да подумывай тоже и об том, Аня, как нам решить на счет квартиры в Петербурге: должен ли я там отыскать ее, проездом, или мы вместе приедем из Руссы, хоть в гостинницу, и потом уже найдем. Об этом нужно твердо и окончательно решить. Также и об служанках: недурно еслиб поехала с нами Лукерья.
Написать тебе еще ничего не имею. Желал бы сегодня совсем выздороветь. Воду пью акуратно. Встаю в 6 утра, а ложусь в 11-м вечера. Жить здесь не совсем дешево, но я особенно денег не бросаю. — Цалую и обнимаю тебя чрезмерно, но любишь-ли ты то меня, голубчик, вот вопрос. Я об вас думаю беспрерывно. Детей цалуй и пиши мне об них подробности. Хорошо кабы ты, всякую подробность, которую мне пишешь о детях, вписывала бы и для себя, на память, в особую тетрадку. Для этого можно бы особую книгу купить. И как бы это было хорошо, как пригодится и им и нам, чрез много лет, если удастся еще пожить. У тебя была идея в этом роде.
Милая Аня, верь моей любви бесконечной, умоляю береги себя и детей. Кстати не подумай обеспокоиться моим насморком. Все это вздор. — А может прочтя это засмеешься и назовешь меня фатом. Я потому написал: не беспокойся, что знаю доброе милое сердечко моей женки, без которой, увы, живу вот уже 2 недели. Аня милая, люби меня и думай обо мне иногда, от мысли о том мне будет веселее.
Деток цалую, всем поклон. Нет ли известий от мамы, от Ивана Григорьевича? Ах Аня, как я боюсь, что у них там опять чтонибудь выйдет и на тебя это подействует. Проклятая Ольга Кириловна, гадкое купецкое отродье.
Обнимаю вас всех и всех.
Твой весь
Ф. Достоевский.
Эмс, 7/19 Июня [1875 г.]
Суббота.
Милый мой голубчик Аня, прошу тебя очень, еще раз, пиши мне акуратно каждые трое суток, чтоб мне приходилось получать от тебя известия непременно в три дня раз — иначе пропаду с тоски по вас и скуки здесь. Сам тоже буду писать в три дня по разу акуратно, (кроме разумеется каких нибудь самых экстренных случаев). — Все таки надеюсь получить от тебя что нибудь сегодня, но не наверно. Теперь 11 часов, а почта откроется лишь в час (т.е. после прихода почты и разбора писем). Что то с вами. Эти 4 дня что не получал письма кажутся веками. Я же по прежнему: скучно, грустно, гадко и смутно. Насморк мой прошел. В свое
