еще одно подтверждение их статуса и заслуг.
* * *
Долгий разговор вымотал меня эмоционально, и едва скрип двери возвестил об уходе последнего советника, как я с наслаждением вытягиваюсь в кресле и прикрываю глаза. Хочется просто посидеть в тишине и ни о чем не думать. Не строить никаких планов, не просчитывать в очередной раз последствия своих шагов, а дать мозгу минуту покоя и насладиться полным бездействием и тишиной.
Правда, покой мой длится недолго. Не проходит и пары минут, как дверь вновь распахивается, но не осторожно и мягко, как это делает Гуруш, а с грохотом и ударом об косяк. Вслед за этим радостный детский вопль нарушает тишину моего кабинета, и ворвавшийся трехлетний мальчишка с наглой бесцеремонностью взбирается на колени грозного властителя Ойкумены.
Вслед за ним в дверях появляется Эйрена, и ее строгий голос добавляется к общей какофонии:
— Геракл, ну-ка слезь с отца! Учись вести себя подобающе!
Это она, конечно же, не мне, а нашему трехлетнему сыну, который тоже Геракл, и сейчас, бесстрашно игнорируя приказ матери, лезет ко мне в бороду своими маленькими ручонками.
«Что поделать, — с улыбкой позволяю ему беспредельничать, — первенец и наследник трона! Баловень! Но ничего, скоро отдадим его в руки суровых учителей, и они сделают из него сурового воина и стоика».
Вслед за Эйреной в кабинет входит служанка с моей годовалой дочерью на руках, а жена уже снимает с меня Геракла младшего.
— Муж мой, прости нам наше вторжение, но дети совсем тебя не видят и скучают. Они захотели увидеть отца, и я не смогла им отказать.
В какой-то мере это, конечно же, так, но я знаю, что истинная причина прихода жены не в этом. Нет, Эйрена играет безукоризненно: ни на ее лице, ни в голосе — ни грамма фальши. Просто я знаю свою жену: она никогда и ничего не делает просто так.
Счастливо улыбаясь, беру у служанки дочь, и в этот момент слышу голос Эйрены:
— Твоя мать несносна! Она всюду сует свой нос и вмешивается во все, будто это не наши с тобой дети, а ее! — Ее жесткий взгляд уставился мне прямо в глаза. — Прошу тебя, мой царь, уйми ее, или я за себя не ручаюсь!
«Ну вот и причина! — с легкой иронией мысленно поздравляю себя с даром провидения. — Долго ждать не пришлось».
Бабская война Барсины с Эйреной сильно портит мне кровь, заставляя иногда жалеть о взятом на щит принципе моногамии.
«Было бы у меня сто жен, то я бы точно не знал таких проблем, хотя бы потому, что не мог бы вспомнить и половины их имен», — продолжаю развлекать себя иронией, а голос жены все так же режет мой слух:
— Она сменила всех нянек, что я выбрала! Единственно вот Зеною удалось отстоять. — Она демонстративно ткнула пальцем в девушку, что принесла мою дочь. — Так не может продолжаться! Я ведь твоя жена! Я царица, в конце концов!
Чмокнув дочь в лобик, возвращаю ее служанке. Жена продолжает сыпать обвинениями, но я знаю, что это тоже часть игры. Частенько мне очень хочется остановить этот поток ее слов и произнести, глядя ей в глаза: «Да скажи ты прямо, чего хочешь! Так будет быстрее и проще».
Хочется, но я этого не делаю, ведь эта игра — часть развлечений моей жены. Закрой ей эту отдушину, и еще неизвестно, во что выльются ее театральные таланты. Поэтому я спокойно жду еще несколько минут и наконец дожидаюсь результата.
— Мой царь, я хочу переехать с детьми в летнюю резиденцию. Здесь, в столице, становится слишком жарко и пыльно. Детям будет лучше в горах, да и воздух там чище и полезней.
«Вот нам и открылась истинная причина!» — еле сдерживаю улыбку.
Почему моя жена рвется в горы, я тоже знаю, и дети здесь совершенно ни при чем. Просто там она полная хозяйка, там нет Барсины, и никто не следит за каждым ее шагом. Там у нее есть свой домашний театр, в котором она сама ставит трагедии Софокла, чего здесь ей никто и никогда не позволит сделать.
Все это я знаю, и если бы Эйрена с самого начала сказала: «Я хочу с детьми на лето уехать в горы», — я бы ответил то же, что и сейчас:
— Конечно, поезжай, дорогая. Я скажу Феодоту, чтобы он организовал переезд и охрану.
За это получаю от жены благодарный поцелуй и еще несколько минут радостной суеты, а потом жена с детьми и служанкой исчезает за дверью. Вот только я уверен, что это не конец, и нисколько не удивлен, когда вскоре ко мне в кабинет так же эмоционально врывается «мамочка»:
— Почему ты отпускаешь ее⁈ Жена должна быть рядом с мужем, это ее обязанность и долг! — сыпет Барсина как из пулемета. — И вообще, как ты можешь позволять ей так баловать детей⁈ Кого она хочет вырастить из них?
Я спокойно сижу и пережидаю этот взрыв эмоций и разраженного негодования. Зная Барсину, скажу: это путь к покою самый короткий. Пусть выговорится, а не копит ярость в себе — такова моя политика общения с «мамочкой». Единственно, чего я не допускаю, так это оскорблений. Мое требование для обеих женщин непреложно: играйте честно и соблюдайте два простых правила — никаких оскорблений, никакого насилия! И Барсина, и Эйрена выполняют мое требование неукоснительно, поскольку обе в глубине души меня побаиваются. Вместо оскорблений они никогда не произносят имен друг друга. Вот и сейчас Барсина нажимает на местоимения:
— Тебе надо изолировать детей от нее! Своим египетским воспитанием она портит твоего наследника, Геракл!
На это я поднимаюсь с кресла и, подойдя к резному комоду, достаю из шкатулки рубиновое ожерелье:
— Посмотри, какую вещицу привезли мне на днях из Вавилона!
Любовь к драгоценностям — это единственное чувство, перед которым меркнет даже ее ненависть к Эйрене. Признаюсь, я частенько этим пользуюсь.
— Какая прелесть! — Взяв из моих рук ожерелье, Барсина поднесла его к своей шее, и в этот момент я мягко добавляю:
— Оно твое!
Теперь Барсине надо будет пойти и перемерить его со всеми своими нарядами, а их у нее несметное количество, так что остаток сегодняшнего дня уже точно будет занят и времени на разборки с невесткой не останется.
Мягко выпроваживаю из кабинета рассыпающуюся в благодарностях «мамочку». Открываю дверь и, выйдя в приемную, нахожу взглядом Феодота.
— Зайди! — Киваю начальнику своей охраны.
Распрощавшись наконец с Барсиной, возвращаюсь в кабинет, и начальник моей охраны тут же
