к суду Кузнецова, что последний на этом процессе даже показывал о том, чего он не давал на следствии. На суде произошел такой эпизод: председательствующий поставил перед Кузнецовым вопрос: “Следовательно, вы ставили перед собой цель свержения советской власти?” Кузнецов говорит: “Да”. А когда во время перерыва Комаров встретился с Кузнецовым, то последний ему сказал: “Как это, Владимир Иванович, получается. Вы просили меня вести себя хорошо на следствии, сказали, что это нужно в интересах партии. Я вам дал обещание, и поэтому на вопрос председателя я ответил утвердительно. Я прошу предупредить председателя, чтобы он мне в дальнейшем подобных вопросов не задавал”. Комаров ответил Кузнецову — все это пустяки, председательствующий излишне обобщил, все окончится для тебя благополучно.
И потом Комаров говорил нам — вот как нужно готовить арестованных к судебным процессам. А мне кажется, что это не подготовка, а не что иное, как провокация»[1049].
Говорили на совещании и об избиениях подследственных. Тот же Коровин делился своими сомнениями в том, насколько правилен и узаконен ли метод «физического воздействия» на арестованных: «Мне вспоминается такой факт, когда заместитель начальника Следчасти тов. Соколов в моем присутствии заявил, что “там, вверху” (имелся в виду ЦК ВКП/б/) считают нормальным, если арестованного для приведения к сознанию бьют»[1050].
Здесь необходимо пояснение. В ходе формулирования обвинения широко использовался эвфемизм «запрещенные советским законом преступные методы следствия». Понятно, речь шла об избиениях и пытках, активно применяемых в органах госбезопасности со времен Большого террора и тогда же санкционированных Сталиным. Известна его шифровка от 10 января 1939 года, подтверждавшая и сам этот «метод», и его одобрение со стороны ЦК в 1937 году.
В последнее время даже в журналах, ранее имевших вполне научную репутацию, появились публикации, где ставится под сомнение содержание подписанной Сталиным шифровки от 10 января 1939 года с разрешением «применения физического воздействия» к арестованным в органах НКВД[1051].
Текст этой телеграммы впервые частично обнародован Хрущевым в его знаменитом «закрытом докладе» на ХХ съезде. Отрицающие подлинность телеграммы о «применения физического воздействия» утверждают, что первоначальный текст просто «подменили» в архиве — так выгодно было Хрущеву[1052]. Ну тут уж, понятно, чистая конспирология. Дескать, если этот документ использовал Хрущев для обличения Сталина — значит, выдумка. Теперь это модно. И в качестве доказательства выдвигают аргумент о том, что ранее в других источниках (переписке, докладных записках) этот документ с раскрытием его содержания (о применении физического воздействия к арестованным) не встречается. Ну да, конечно, пытки и избиения практиковались, а вот санкционировавший их документ от ЦК ВКП(б) и Сталина будто бы «подложный». Абсурд!
Между тем есть доказательства существования до ХХ съезда известного нам сегодня текста телеграммы от 10 января 1939 года, отраженного в других документах архивов. Абакумов в 1947 году получил копию этой телеграммы и использовал для подготовки докладной записки Сталину «О сложившейся в органах МГБ практике ведения следствия…» от 17 июля 1947 года. В ней Абакумов в пункте восьмом пишет прямо со ссылкой на вышеуказанную телеграмму:
«В отношении изобличенных следствием шпионов, диверсантов, террористов и других активных врагов советского народа, которые нагло отказываются выдать своих сообщников и не дают показаний о своей преступной деятельности, органы МГБ, в соответствии с указанием ЦК ВКП(б) от 10 января 1939 года, применяют меры физического воздействия.
В центре — с санкции руководства МГБ СССР.
На местах — с санкции министров государственной безопасности республик и начальников краевых и областных Управлений МГБ»[1053].
Почему-то автор публикации в «Вопросах истории», громко объявивший об «источниковедческом анализе», совершенно проигнорировал факт наличия экземпляра этого письма Абакумова в «особой папке» МГБ с исходящими документами в вышестоящие инстанции за 1947 год[1054]. В папке, которая была сформирована и переплетена тогда же, в 1940-е годы, этот документ существует доподлинно и неопровержимо.
Источниковедческий анализ и внутреннюю критику данного документа стоит продолжить. Написанное Абакумовым Сталину 17 июля 1947 года имеет свою предысторию и продолжение. На подлинном экземпляре телеграммы от 10 января 1939 года стоит помета о направлении ее копии Абакумову 12 июля 1947 года[1055]. То есть при подготовке письма Сталину от 17 июля Абакумов использовал формулировки телеграммы от 10 января 1939 года. Достаточно сравнить «нагло отказываются выдать своих сообщников и не дают показаний о своей преступной деятельности» (у Абакумова)[1056] и «нагло отказываются выдать заговорщиков, месяцами не дают показаний» (в телеграмме от 10 января 1939 года)[1057].
Из текста письма Абакумова от 17 июля 1947 года видна причина повышенного внимания к следственной работе со стороны ЦК ВКП(б). Прямо сказано: «произведенной в соответствии с решением ЦК ВКП(б) повсеместной проверкой следственной работы в органах МГБ, о чем Вам было доложено 2 июня 1947 с. г. за № 2820/А, выявлено, что некоторые чекисты забыли и в ряде случаев извратили многие положения из указанной выше практики ведения следствия»[1058]. Заканчивает свое письмо Абакумов сообщением о том, что в МГБ готовится приказ «об улучшении следственной работы в органах МГБ»[1059]. И действительно, такой приказ за № 00378 был выпущен в конце июля 1947 года. Таким образом, и содержание письма Абакумова Сталину от 17 июля 1947 года, и причины его появления находят совершенно ясное объяснение.
Более того, Абакумова сразу же после ареста в 1951 году стали об этом спрашивать на допросах. И вот что он рассказал:
«Меня в ЦК вызывали. Я имел очень серьезный трехдневный разговор о том, что мы допрашиваем слабо и что даже надо применять физические меры воздействия к шпионам»[1060]. И потом уточнил: «Я хочу дополнительно сказать о том, что каких-либо случаев неправильного применения мер физического воздействия к арестованным в следственной части по особо важным делам не было. Наоборот, в ЦК ВКП(б) меня и моего первого заместителя Огольцова неоднократно предупреждали о том, чтобы чекистский аппарат не боялся применять меры физического воздействия к арестованным — шпионам и другим преступникам, когда это нужно»[1061].
Нет никаких сомнений, что подобные указания давал не какой-то анонимный и коллективный ЦК, а непосредственно Сталин. Ну кто еще в ЦК мог изрекать такие поучения: «Не боялся применять… когда это нужно» — уж очень узнаваемый язык.
В ходе судебных процессов по делам арестованных в 1950-е годы бывших сотрудников НКВД — МГБ обвинения в применении избиений и пыток занимали центральное место. Иногда это вызывало недоумение у приговоренных. Амаяк Кобулов Военной коллегией 1 октября 1954 года был приговорен к расстрелу. В приговоре в числе прочего указывались его участие в фальсификации следственных дел и «применение избиений и пыток к арестованным»[1062].
Амаяк Кобулов искренне не понимал — как это? Ведь избивать и пытать приказала партия! А он
