лишь послушный исполнитель. В прошении о помиловании писал: «В 1937 году было указание руководства партии применять физические меры воздействия к арестованным врагам». И вспоминал, что позднее, когда он уже работал в Киеве, они с Хрущевым получили телеграмму за подписью Сталина с подтверждением этого: «Было созвано совещание руководящих работников центра и периферии НКВД УССР с участием представителей Прокуратуры и это указание И.В. Сталина зачитано»[1063]. Кобулов простодушно считал, что «речь должна идти не вообще об избиении», а лишь о «применении этих острых методов незаконно, неосновательно», тогда как следователь прокуратуры Каверин «делает вид, что для него все это ново, сверхъестественно. А ведь до 1953 года били арестованных»[1064].
Это, кстати, еще одно подтверждение существования телеграммы Сталина 1939 года о «применении физического воздействия» к арестованным, зафиксированное в документах архива за два года до того, как Хрущев зачитает эту телеграмму на ХХ съезде КПСС.
Факт применения пыток в сталинское время со всей наглядностью продемонстрировал Берия, возглавив МВД в 1953 году. Им подписан приказ МВД СССР № 0068 от 4 апреля 1953 года, в котором говорится:
«Ликвидировать в Лефортовской и внутренней тюрьмах организованные руководством б[ывшего] МГБ СССР помещения для применения к арестованным физических мер воздействия, а все орудия, посредством которых осуществлялись пытки, уничтожить»[1065].
Приказ МВД СССР № 0068 о запрещении применения к арестованным каких-либо мер принуждения и физического воздействия. 4 апреля 1953.
[ГА РФ. Ф. 9401. Оп. 1. Д. 1299. Л. 246–247]
СУДЫ НАД РАБОТНИКАМИ ГОСБЕЗОПАСНОСТИ ПОСЛЕ СМЕРТИ СТАЛИНА
Одним судебным процессом над Берией все не могло окончиться. Счет арестованных в связи с его делом перевалил осенью 1953 года за пятый десяток. Вырисовывались новые суды.
Круги от дела Берии расходились все шире и шире. 9 сентября 1953 года Круглов и Руденко проинформировали председателя Президиума Верховного Совета СССР К.Е. Ворошилова о деле Лынько, осужденного по ст. 193–17 «а» на 10 лет. И хоть он подпадал под амнистию 1953 года, Круглов и Руденко просили амнистию к нему не применять, учитывая, что Лынько «злоупотреблял доверием партии и нанес большой ущерб»[1066].
28 сентября Руденко и Круглов запросили санкцию Президиума ЦК на арест и привлечение к уголовной ответственности бывшего начальника отдела «А» (учетно-архивного) МГБ СССР А.Я. Герцовского, к тому времени работавшего начальником отдела в МВД Якутии. Герцовский обвинялся в том, что «самочинно направлял в ссылку на поселение, а также задерживал в ссылке лиц, не подлежащих ссылке»[1067]. Санкция была получена, Герцовский арестован и приговорен Военной коллегией 6 июля 1955 года к 10 годам заключения.
Следующий процесс, о котором сообщила печать, был суд над Рюминым. Среди обвинений значилось применение к арестованным «запрещенных советским законом приемов следствия». Так иносказательно именовались пытки.
Сообщение о судебном процессе по делу М.Д. Рюмина.
[Московская правда. 1954. 23 июля]
М.Д. Рюмин. 1953.
[ГА РФ]
Продолжались аресты и шло следствие по делам тех, кого причислили к «бериевцам». На закрытом процессе 28 сентября 1954 года, о котором не сообщала печать, Военная коллегия осудила Петра Шарию, Степана Мамулова, Бориса Людвигова, Григория Ордынцева и Федора Муханова. Эти многолетние работники секретариата Берии обвинялись по ст. 17–58–1 «а» (Шария) и 17–58–1 «б» (остальные) в том, что «длительное время объективно помогали Берия скрывать свое преступное прошлое и оказывали ему косвенное содействие в использовании органов МВД для осуществления его преступных контрреволюционных замыслов»[1068]. Примененная к ним ст. 17 уголовного кодекса означала соучастие и пособничество. Приговор был суров. Мамулову и Людвигову — 15 лет, Шарии — 10 лет, а Ордынцев и Муханов отделались восемью и шестью годами ссылки соответственно. Их обвинили в том, что не приняли мер для разоблачения Берии — «не сообщили об этом в соответствующие инстанции»[1069].
Ф.В. Муханов.
[РГАСПИ]
Г.А. Ордынцев.
[РГАСПИ]
В последующие два года состоялись еще два судебных процесса в Тбилиси и в Баку над ближайшими сподвижниками Берии. О них тоже сообщили в печати, и даже более того, они числились открытыми, хотя понятно — публику в зал суда пускали тщательно отобранную. В ходе заседаний звучали такие подробности преступных деяний, какие не стоило выносить на широкую аудиторию.
Основной костяк подсудимых в Тбилиси составили те, кто был арестован вслед за Берией. Однако к ним присоединили бывшего министра госбезопасности Грузии Н.М. Рухадзе, арестованного еще при Сталине и не вышедшего на свободу в короткий период бериевского правления на Лубянке в 1953 году. Как помнится, Рухадзе стоял у истоков «Мингрельского дела», и это объясняет все.
Существовал первоначальный план судить его в одиночку без привязки к «бериевцам» и ограничиться большим сроком наказания. Так, 29 сентября 1953 года на имя Маленкова и Хрущева поступило из МВД письмо, в котором сообщалось об арестованных еще при Сталине бывшем министре Рухадзе, его жене и заместителе министра госбезопасности Грузии М.К. Тавдишвили. Рухадзе, как оказалось, был виноват в том, что «скрывал свое кулацкое происхождение», «фабриковал дела» и по его приказу проводились «зверские избиения» подследственных. Говорилось и о вине его заместителя М.К. Тавдишвили, который также участвовал в фальсификации дел. Руководители МВД предлагали Рухадзе осудить на 25 лет, а дело Тавдишвили прекратить с применением указа об амнистии. Здесь же предлагалось и дело жены Рухадзе прекратить за отсутствием состава преступления[1070].
Сообщение о судебном процессе по делу Н.М. Рухадзе.
[Заря Востока. 1955. 22 ноября]
Ш.О. Церетели.
[Из открытых источников]
Но двумя годами позже Рухадзе вывели на групповой процесс и расстреляли. В сентябре 1955 года в Тбилиси на скамье подсудимых оказалась верхушка НКВД Грузии, периода, когда Берия возглавлял там республиканскую партийную организацию: А.Н. Рапава, Н.М. Рухадзе, Ш.О. Церетели, К.С. Савицкий, Н.А. Кримян, А.С. Хазан, Г.И. Парамонов и С.Н. Надарая. Все они в 1930–1940-е годы занимали руководящие посты в НКВД — МГБ. Парамонов и Надарая были приговорены соответственно к 25 и 10 годам, остальные к расстрелу.
Планировали судить в Тбилиси еще одного обвиняемого — Л.Ф. Цанаву. По состоянию здоровья он не был выведен на процесс. Цанава писал слезливые письма, пытаясь разжалобить Ворошилова: «Своей кровью оправдаю себя перед партией и Родиной. Надеюсь на Ваше благодушие. Покажите мне — старику внучат, старший из которых, после моего возвращения из города, всегда заглядывал мне в руки в ожидании яблока или чего-нибудь другого. Трудно, очень трудно страдать безвинным. Еще раз со слезами прошу
