не изучавший как следует Суворова, признает все же за ним «душу великого полководца». Новейшие писатели на Западе, не стесняясь, ставят Суворова в ряд величайших полководцев.
Немецкий военный писатель Гюнтер говорит, что военное искусство Суворова было той же тайной ведения войны, которая принадлежала Наполеону и которой немцы обязаны своими беспримерными успехами в 1870–1871 гг.
Австрийский писатель Биндер Кригльштейн в сочинении «Дух и материя на войне», описывая действия Суворова в войне 1799 г., восхищается как личностью нашего полководца, так и высокими качествами русского солдата. О Суворове он говорит: «Мы вполне понимаем то фанатическое почитание, каким до сих пор пользуется память Суворова в рядах русской армии, и мы смело и с полным убеждением признаем в этом величественном отпрыске славянского племени величайшего полководца наряду с Фридрихом и Наполеоном».
Французы тоже сильно пошли теперь навстречу Суворову и оценке его как великого вождя, что особенно ценно, принимая во внимание неизбежное самолюбие.
В Мюнхене портрет Суворова висит среди великих полководцев на почетном месте.
И эта наша гордость – Суворов-полководец – строил величие своих деяний на наиболее святых для нас чисто русских устоях с наибольшим пониманием нашей великой и чистой славянской души. Вот почему заветы Суворова никогда не умрут, вот почему они всегда сохранят свою свежесть и вот почему в годины тяжких испытаний и лихолетья, как ныне, нам для возврата нашей былой военной славы необходимо прежде всего вернуться, по духу, на путь великого легендарного старца, т. е. на путь его «Науки побеждать», на путь его выучки и воспитания в преданности своему долгу не менее великих и легендарных «суворовцев чудо-богатырей» – т. е. на путь того прилежания самого полководца, которое делает его лично и все его войска способными «в мирное время быть всегда как на войне».
Но мы должны помнить и то, что Суворов не явился чем-то случайным. Он и его чудо-богатыри – прямые наследники по духу дружин Святослава, Ярослава и Александра Невского, ратей Дмитрия Донского и Ивана Грозного, «регулярства» Петра, победителей Фридриха при Елизавете. Они же отцы героев «священной памяти Двенадцатого года», героев Забалканских наших походов, витязей покорения Кавказа и Средней Азии. По существу, проявлен наследственный суворовцам дух стойкости и в 1904–1905 гг. – и войско русское, как источник для побед, осталось тем же. Но ключ к этому источнику, умение владеть им – утеряны, мы изменили лучшим славным заветам нашего прошлого; и в Суворове, в его «Науке побеждать» и лежит ближайшая к нам по времени опора для возвращения себе прежнего звания «победоносного», «победительного» воинства.
Отдельные ли люди смотрят так? Нет, и далеко нет.
Довольно сослаться здесь хотя бы на то красивое предание, которое живет у нас в народе о великом старце А. В. Суворове: «В дремучем лесу, средь болот, лежит огромный камень с пустым нутром. Дурная слава про это место: там блуждают синие огни, носятся белые тени, раздаются тоскливые стоны. Всегда здесь мертво; только ворон каркает над мшистым камнем да вьется хищный орел. Путник, нечаянно сюда попавший, торопится уйти, кладя на себя крестное знамение.
В камне видно малое отверстие; брезжит тусклый свет неугасимой лампады, и несется чуть слышное, глухое поминовение рабу Божию Александру. Там спит Суворов, склонив седую голову на уступ камня; давно он спит и долго спать будет. Только тогда, когда покроется Русская земля кровью боевому коню по щиколотку, проснется вещий дедушка, выйдет из своей неволи и избавит Отечество от лютой невзгоды».
Много крови дали 1854–1855 гг. и Русско-японская война за забвение и ложное толкование Суворова… Нужно ли ей еще, и не пора ли, действительно, не ожидая новой крови «по щиколотку коня», вернуться на путь суворовской самодеятельности, его глубокого понимания и знания военного дела, его «усердия и ревности» в обучении войск так, чтобы они вновь, как при нем, «в мирное время были всегда как на войне», и всегда же были снова «во всем на себя надежны – основание храбрости», опираясь на его бессмертный завет: «Воюют не числом, а уменьем»?..
Глава II. Воспоминания современников
Портрет фельдмаршала графа А. В. Суворова. Художник Й. Крейцингер, 1799 год
Воспоминанья об Александре Васильевиче Суворове
Александр Столыпин. Симбирск. 1844 года сентября 15 дня
Смотри, как в ясный день и в бурю
Суворов тверд, велик всегда!
Державин
Имев счастие быть адъютантом Графа Суворова около двух лет безотлучно, я многое видел, многое слышал, и решился записать все то, что могу об нем вспомнить на 70 году своей жизни.
Начну с моего приезда в Варшаву: в 1795 году, в августе месяце, явился я к Генерал-Адъютанту Тищенко и спросил: «Когда буду иметь счастие быть представленным Фельдмаршалу?» «Будет время!» – отвечал мне Тищенко. Видя из столь сухого ответа неблагорасположение ко мне Генерал-Адъютанта, я вошел в гостинную, или лучше сказать, в приемную комнату, и сказал Князю А. И. Горчакову о таковом ответе, прибавя, что я сам себя представлю. «Боже тебя сохрани! Я все сделаю» – сказал Князь. В ту же минуту вышел из спальной Тищенко, и Князь сказал ему, что, ежели он не хочет меня представить Фельдмаршалу, то он сам меня представит. Князь едва кончил, как Фельдмаршал прыгнул на средину комнаты, подняв правую руку к козырьку каски; Тищенко тотчас доложил ему: «Адъютант Столыпин!» Он, обернувшись ко мне, спросил: «Где служил твой отец?» Забыв, что батюшка отставлен Лейб-Кампанцем при восшествии на престол Петра III, я отвечал: «Не знаю, Ваше Сиятельство!» Он, приложив указательный и средний пальцы правой руки к губам, вскричал: «В первый раз… не знаю!» Граф Хвостов, тут же бывший, прибавил: «Алексий Емельянович служил по статской службе». Зная, что Фельдмаршал статскую службу не любит, я, вероятно от испуга, вспомнил о Лейб-Кампанском корпусе. И только что Граф Хвостов успел выговорить, я закричал во все горло: «Нет, Ваше Сиятельство, батюшка служил в Лейб-Кампанском корпусе!» Тут Фельдмаршал и все предстоящие засмеялись, видя испуг мой. До самого отъезда его в Петербург, Г-н Тищенко не допускал меня часто быть при нем; мне даже не было объявлено о времени его отъезда в Петербург. В начале ноября месяца, пришед в квартиру Фельдмаршала, узнал я, что он в эту ночь выезжает в Петербург. Тотчас явился я к казначею экстраординарной суммы, получив от него прогонные деньги, а подорожную от Генерала Буксгевдена, начальствовавшего Варшавой, я немедленно, в перекладных санях, пустился догонять Фельдмаршала, обогнал его в
