Это всегда было, а сейчас начало усложняться… как болит, так и болит. Как болит, так и болит.
Кладет голову на плечо АФАНАСЬЕВА, плачет. АФАНАСЬЕВ сбрасывает голову ЧИРНИЯ с плеча, встает.
– И вот начинается суд. Вызывают Афанасьева. Справа он был прикован наручниками к конвоиру, а левую руку держал за спиной, и она безумно дрожала. Напряжение было таким осязаемым, что дышать становилось трудно. А потом он сказал то, что сказал.
– Афанасьев объявил, что он отказывается давать показания. Свидетель поясняет: все, сказанное им ранее, он говорил под давлением.
АФАНАСЬЕВ снимает майку с надписью «крымнаш».
АФАНАСЬЕВ. С Олегом Сенцовым я имел краткосрочное знакомство, я встречал его на общественных мероприятиях в Крыму, он был известной личностью, и я подошел к нему познакомиться. Никаких дел я с данным человеком более не имел. Все мои показания ранее были даны под принуждением.
У АФАНАСЬЕВА, стоящего за трибуной, дрожат руки, он сжал кулак за спиной. Вторая рука в наручнике прикована к конвоиру.
СЕНЦОВ и КОЛЬЧЕНКО аплодируют ему из «аквариума».
– Слава Украине! – кричит Сенцов.
– Героям слава!
– Геннадию Афанасьеву – свободу! – вновь выкрикивает Сенцов.
АФАНАСЬЕВ ломает декорации «войны».
АФАНАСЬЕВ. Сильно сломило то, что Чирний на очных ставках оговаривал и меня, и Сенцова. Меня задержали люди в масках, когда я шел на парад, после чего начали бить и усадили в машину. Задержавшие меня требовали назвать некие фамилии и дать показания на режиссера Олега Сенцова, основного фигуранта дела. Били в присутствии следователя Бурдина и оперативников, били перчатками, жестко, в грудь и живот, по голове. Потом надели противогаз и начали зажимать шланг, что-то туда брызнули, после чего я стал захлебываться рвотой прямо в противогазе. Пытали током, в том числе прикрепляли провода к половым органам.
КУРАТОР. В московском СИЗО «Лефортово» не били, но там находились те же оперативники, что и в Крыму.
– После того как Афанасьев на суде отказался от своих показаний и сообщил об оговоре Сенцова, 31 июля его привели в кабинет СИЗО, где ему этот же сотрудник ФСБ угрожал, требуя сказать, что это адвокаты обвиняемых давили на него и заставили отказаться от показаний.
– Не будем же бояться. Правда восторжествует.
– Понимаете, парень был совсем один. Его били фээсбэшники, адвокаты уговаривали его дать «нужные» показания, все было против него. А он вошел в зал суда с дрожащими руками и стал героем.
ПОСЛЕДНЕЕ СЛОВО
СЕНЦОВ. Я тоже не буду ни о чем вас просить. Тут всем все понятно. Суд оккупантов не может быть справедливым по определению. Ничего личного, ваша честь. Главный грех на земле – это трусость. Это написал великий писатель Михаил Булгаков, и я с ним согласен.
Я очень рад, что Гена Афанасьев смог перешагнуть себя и сделал очень мужественный поступок. Я очень рад за него. Не потому, что будет какой-то скандал или нас оправдают. Нет. Этого не будет. Я рад, что он будет жить и понимать, что не струсил.
Вы себя можете оправдывать, что детей надо кормить. Но зачем растить поколение рабов? Я хочу пожелать россиянам научиться не бояться.
2016
Благодарность
Наследники Елены Греминой и Михаила Угарова, родные и друзья, команда Театра. doc благодарят издательство «Новое Литературное Обозрение» и фестиваль «Золотая маска» за публикацию наследия Елены Греминой и Михаила Угарова.
Это первая посмертная публикация их пьес и текстов. Она разнородна. В двухтомник вошли пьесы, поставленные и нет, созданные для Театра. doc, других театров и даже для радио, художественные и документальные. Среди текстов пьеса Греминой, которая была экранизирована Угаровым, киносценарий Угарова, который был поставлен на сцене его ученицей сразу после его смерти, повесть Угарова, которая еще ждет своего часа.
Пьесы Угарова, его сценарий «Море. Сосны» и повесть «Разбор вещей» будто ждали постановки или публикации. Перфекционист Угаров, на чьем рабочем столе в квартире на Красноармейской царил порядок, хранил их на своем компьютере. Сын Михаила Юрьевича Иван Угаров выслал их по первому зову. Том Угарова – почти исчерпывающий корпус написанных им текстов.
Тексты Греминой – иное дело. Мы перепечатывали их с машинописных и журнальных страниц, которые Александр Родионов разыскал в стопках бумаг Елены Анатольевны, разыскивали на компьютерах актеров, режиссеров. Ее письменное наследие намного объемней нынешней публикации. В него входят и ранние пьесы, которые никогда не ставились, и пьесы, написанные по заказу театров (документальная пьеса «Мейерхлюндия» для Центра имени Мейерхольда и «Камерный театр. Сто лет» – пьеса о Таирове и Коонен для Театра имени Пушкина). Но также в наследие Греминой входят сценарии для кино и сериалов, аудитория которых была гораздо шире театральной. Там, на экране, в 2000‐х разворачивалась ее параллельная жизнь. Самый популярный ее авторский сериал «Адъютанты любви» породил волну увлечения русской историей, у нее была громадная группа фанатов, в подражание Греминой писались фанфики.
Готовя этот двухтомник и задумывая последующие публикации Греминой и Угарова, мы перечитывали их интервью и сетевые дневники, лекции и рабочие тетради. И понимаем, насколько их тексты, жизнь и жизнетворчество переплелись. Двухтомник, который вы держите в руках, – лишь малая часть их наследия.
Мы благодарны Марку Липовецкому за предисловие к этому собранию текстов. Марк – соавтор первого серьезного исследования новой драмы – движения, идеологами и движущей силой которого были Гремина и Угаров. Книга «Перформансы насилия», написанная им вместе с Биргит Боймерс, легитимировала движение в мировой культуре. Текст, который он написал для этого сборника, нам было чрезвычайно интересно читать. Он позволяет увидеть с большого расстояния то, что мы переживали непосредственно.
Лена и Миша ушли весной 2018 года. И наша тоска слишком сильна, чтобы мы решились на подведение итогов их жизни и творчества. Мы находимся в плену воспоминаний и деталей. Мы находим в бумагах отклик некоей редколлегии на пьесу Греминой «Миф о Светлане», где реальная Светлана в 1982‐м пишет про «неопределенность позиции авторов, расплывчатость существа дела, неопределенность конфликта и неудовлетворительный уровень стихов…» и что поэтому нельзя говорить о пьесе как о «готовом произведении». И добавляет, что не может встретиться с Греминой лично, потому что уходит в отпуск. Эта «неопределенность позиции» позже получит авторское определение «ноль позиции» и будет основой их с Угаровым подхода к реальности.
Наша память цепляется за житейское. Как Миша сердился, когда Лена опаздывала, а Лена опаздывала всегда. Как Миша уезжал на дачу, чтобы писать. А Лена писала дома, лежа на диване, в перерывах между оплатой счетов Театра. doc и сценарным делом, которым она зарабатывала на аренду для театра.
Мы вспоминаем, как счастлив был Миша в толстовских местах. Настолько, что, приступая к съемкам фильма по сценарию Лены о Чехове, они направились не в Мелихово, а в Никольское-Вяземское.
А на день рождения Лены они уезжали вдвоем в какой-нибудь тихий российский город. Мы вспоминаем их порознь, поскольку они были очень разными. И вспоминаем их вместе, поскольку они были не разлей вода.
Перечитывая (или читая впервые) тексты Лены и Миши, мы слышим в них историю театра и страны. Завтра мы расслышим то, что сегодня еще неразличимо. Пусть оно сперва наступит, это завтра. Поживем – увидим. Но такой мы ее слышим сегодня.
Пьесы-фикшен Елена Гремина и Михаил Угаров писали в 1980‐х и 1990‐х. Из относительно недавних, вышедших в 2000‐х, у Греминой – «Братья Ч.», у Угарова – «Маскарад Маскарад». В тех первых пьесах, как и в текстах их тогдашних ровесников, перестроечных авторов, отпечаталось застывшее время – через перипетии позднесоветских квартир, женских драм, исторические сюжеты и дагеротипные оттиски прошлого. Причудливые и обыденные коллизии тех пьес выразительны в своей герметичности: читателя словно подводят к мутному
