и водрузила котелок на стол. Потом она куда-то отошла, а Илва стремительно вынесла котелок во двор и вылила в выгребную яму. Вернувшись и застав опустевшую посуду, повариха побагровела от злости:
— А где жратва? Ты, что ли, выкинула?
— Ничего я не выкидывала, — невозмутимо отозвалась Илва. — И вообще никакую жратву не видела: у меня своих дел по горло.
— Врешь и не краснеешь, выскочка! — крикнула повариха, так что жилы на ее лице и оплывшей шее угрожающе вздулись. — Ты эту кашу стряпала, чтоб выбрасывать?
— А ты это называешь стряпней? Крупу в воду покидала, кое-как на огне разогрела, — да в нашем доме свиней так не кормили! Соль да масло, поди, к себе в карман таскаешь?
— Ну и вали в свой дом, — хмыкнула тетка, — коли здесь что-то не нравится! Мы люди простые, никого на цепь не сажаем!
— Что за шум, а драки нету? — послышался голос трактирщика. Видимо, он выпроводил последних гостей, так как близилась ночь, и выглядел усталым и раздраженным.
— Эта белоручка наговорила мне гадостей и выбросила целый котел свежей каши в яму с дерьмом! — выпалила повариха. — А я мучилась, стряпала, чтоб все ладно было…
— Да не болтай ты, балаболка! Будто я тебя первый день знаю! «Мучилась» она, как же, — проворчал хозяин, отстранив ее и угрожающе взглянув на Илву. — А ты, девка, что-то много себе позволяешь, больно гордая! Ничего, пообломаю еще твою гордыню…
Илва почувствовала, как горят щеки, но ей хватило выдержки не отвести взгляд. А хозяин, удовлетворенно хмыкнув, добавил:
— Знаете что, курицы… Ты давай-ка проваливай отсюда, — он подтолкнул повариху к двери, — а с тобой я еще потолкую.
Тетка поморщилась: ей явно хотелось посмотреть, как хозяин поставит на место зарвавшуюся судомойку, но она не посмела возражать. Оставшись наедине с Илвой, тот смерил ее взглядом, полным презрения и упоения от собственной власти.
— Придется тебя наказать, моя норовистая кобылка, — сказал он и быстрым, тренированным жестом выхватил из брюк жесткий ремень. Затем, свернув его пополам, со всей силы стегнул по рукам Илвы, которые та сложила впереди.
Вскрикнув от боли и растерянности, Илва попятилась от него прочь, а хозяин помахал ремнем и противно хихикнул:
— Да не бойся! Как баба ты меня не интересуешь: вижу, что потасканная, залежалый товар, а я молоденьких и свежих люблю! Небось и родить успела? Сбагрила родне, а сама на поиски приключений подалась! Рассчитываешь здесь зажиточного мужика подцепить?
— Успела… — тихо произнесла Илва и от души плюнула в его лицо. На пару мгновений мужик оцепенел, потом затрясся от злости и ударил молодую женщину уже пряжкой ремня. Та угодила ей в лоб, рассекла бровь до крови, и из глаз Илвы брызнули слезы. Трактирщик, наслаждаясь эффектом, еще раз замахнулся, но вдруг его повело на ровном месте. Он еле устоял на ногах и выронил ремень.
— Что за черт! — крикнул он и опять поскользнулся.
Под ногами у него растекалось месиво, похожее на выброшенную Илвой кашу, но его было очень много, куда больше, чем в том злополучном котелке. Подгнившие доски пола растрескались, и каша сквозь щели ползла на поверхность, источая неаппетитный запах и дымясь. Трактирщик не удержался, упал в месиво руками и лицом, завыл от боли, — видно, каша сильно его обожгла.
А Илва замерла как соляной столб и смотрела на это без злорадства или жалости. Внутри был только холод смутного предчувствия, будто грядет нечто уже знакомое, виденное и непреодолимое. Потусторонние силы у нее на глазах забирали других — Эйнара, Стину, Джани, отца, — и почему-то щадили ее, но что же будет теперь? Неужели придется идти в ад вместе с этим нелепым мужланом?
Послышались шаги, над стонущим трактирщиком вырос высокий силуэт в черном плаще с капюшоном. Он вырвал ремень из его рук и стянул шею. Трактирщик захрипел, в последний раз уставился на Илву покрасневшими глазами, а затем его тело обвисло.
— Горшочек, не вари! — насмешливо произнес убийца, и отвратительное месиво стало таять, оседать, уползать сквозь щели. Вскоре на полу не осталось ни капли каши, только в воздухе висел смрад — впрочем, к этому Илва за время работы в трактире успела привыкнуть.
Наконец она осмелилась поднять глаза на незнакомца. Он чуть откинул капюшон, и в полутьме мелькнуло неестественно бледное лицо с запавшими глазами, похожее на гипсовую маску. Илва слышала на ярмарках, что где-то в далеких южных краях люди развлекаются на карнавалах в таких масках и диковинных нарядах.
Но этот пришелец явно не намеревался шутить. Он шагнул вперед, и молодая женщина смогла рассмотреть, что глаза у него маленькие, блекло-голубые, с крохотными точками зрачков. Однако в них сквозил разум, холодный и пронзительный, как лезвие бритвы, — когда-то Илва уже видела очень похожий взгляд, разве что чуть затуманенный похотью. А этот человек смотрел на нее бесстрастным взором исследователя, поймавшего редкое насекомое и еще не решившего, как с ним поступить.
— Кто ты такой? — с ужасом выдохнула Илва. — Что тебе от меня нужно?
И тут в памяти всплыло, где и когда был подобный взгляд! У того насильника, который вырвал из кроватки ее плачущую дочь и передал ту в руки ведьмы. А потом устроил дьявольскую потеху над ее телом, но это уже мало волновало Илву — все заслонила душевная боль, а потом сознание вовсе сдалось. Очнувшись, она увидела только пустую кроватку и валяющуюся на полу расписную погремушку из дерева.
Эта погремушка хранилась у Илвы в сумочке на поясе, как последний оберег связи с дочерью, средоточие ее любви и тревоги, способной защитить родное дитя на всяком расстоянии. А больше ничего не осталось, кроме души и чувств, — быть может, за ними и пришел незнакомец?
Вдобавок ко всему у ее ног валялся труп трактирщика, обезображенный и жалкий. Повариха не показывалась, другие прислужницы успели уйти домой, — значит, незнакомца больше никто не видел! Илва сообразила, что если убийца сейчас исчезнет, обвинить могут именно ее, и тогда дочь будет потеряна навеки. Кто вступится за одинокую бездомную крестьянку, над которой висит проклятье, кто ей поверит?
А пришелец, казалось, никуда не торопился, и его взгляд, к отвращению Илвы, лишал последних сил, будто выпивал их. Мысли путались, пламя гнева превращалось в золу, и она чувствовала только дикую усталость и опустошение. В конце концов,
