class="p1">— Да. Тишина, сосны, никто не трогает мои стопки бумаг. Рай. Как переговоры?
— Затягиваются. Ты когда?..
— Послезавтра, наверное. Мне нужно сосредоточиться, Марк. Этот текст — очень сложный.
Он положил трубку. Её слова «никто не трогает мои стопки бумаг» отозвались в нём глухой обидой. Он же не просил её меняться. Он просто хотел порядка. Общего пространства, удобного им обоим.
Алиса сидела на веранде и пыталась понять, что её гнетёт. Не текст. Её тревожил накопившийся груз мелких уступок. Прибирать стол к его приходу. Закрывать окно. Слушать новости вместо своей музыки. Её побег на дачу был попыткой вернуть себе себя. Ту, которая могла разбрасывать бумаги, где вздумается.
Она ждала, что он поймёт. А вместо этого в его голосе прозвучала холодная, деловая отстранённость. От этой мысли стало больно.
Она вернулась на день раньше, застав его за ужином в одиночестве. Они обменялись новостями, словно коллеги. Ночью лежали спиной к спине, и расстояние в двадцать сантиметров казалось пропастью.
Утром он ушёл, не разбудив её. Она встала и увидела, что он прибрал на кухне с немецкой педантичностью, поставив все её папки в идеальную стопку. Этот жест добил её. Он не просто навёл порядок. Он стёр следы её присутствия.
Она не пошла в офис. Села на балкон и закурила первую в своей жизни сигарету. Пачка долго пылилась в шкафу, осталась от предыдущих хозяев. Вкус был отвратительным.
Когда он вернулся вечером, она ждала его.
— Нам нужно поговорить. Но я не знаю, о чём.
Это была самая страшная фраза. Значит, проблема была настолько глубока, что у неё даже не было слов.
Он сел напротив.
— Я тоже. Я знаю, что что-то не так. Но не понимаю, что. Мы же не ссоримся.
— В том-то и дело. Мы даже не ссоримся. Мы молча разъезжаемся по разным углам собственной жизни. И злимся друг на друга за то, что эти углы разные.
— Ты злишься на меня? — его голос дрогнул.
— Да. За то, что ты прибрал мои бумаги. За то, что ты не позвонил мне вчера вечером. За то, что ты существуешь в моём пространстве и делаешь его своим. Но я злюсь и на себя. За то, что позволяю себе злиться. За то, что сбежала.
Он встал, подошёл к окну.
— Я не хочу, чтобы ты чувствовала себя гостем в собственном доме. В нашем доме.
— Но это не наш дом! Это моя квартира, в которую ты въехал! И ты вносишь в неё свои правила. Свою любовь к порядку. А я уступаю. Потому что люблю тебя. И потому что это кажется мелочью. Но эти мелочи душат меня.
Он обернулся. Лицо его было искажено болью.
— Что же мне делать? Уехать? Снять отдельную квартиру? Чтобы мы встречались, как гости?
— Я не знаю! — выкрикнула она, и в её голосе впервые зазвучали слёзы. — Я не знаю, как совместить мою любовь к тебе и мою любовь к себе!
Они замолчали. Тишина повисла густая, тяжёлая.
Первым заговорил он, очень тихо.
— Я не хочу тебя терять, Алиса. Но я и не хочу, чтобы ты задыхалась. Я, кажется, слишком привык всё контролировать. Включая наше общее пространство. Это моя ошибка. Извини
— И ты извини. За то, что сбежала. За то, что не сказала ничего раньше. Мы так привыкли быть сильными друг для друга, что разучились быть слабыми вместе.
Он сделал шаг к ней, но не стал обнимать.
— Что мы будем делать?
— Не знаю. Но, наверное, начнём с малого. Найдём принтеру отдельное место. Купим второй плед. И попробуем снова научиться разговаривать. Не о делах. А об этом. О том, что нам мешает. Даже если это будет глупо.
Он кивнул.
Глава 49. Бумажный мост
Тишина после разговора была хрупкой, как тонкий лёд. Они ходили по квартире на эмоциональных цыпочках.
На третий день Марк, вернувшись с работы, положил на её стол блокнот и ручку.
— Что это?
— Мост, — коротко сказал он и ушёл.
Она открыла первую страницу. Его почерком было написано:
«Правила. 1. Писать можно всё. 2. Не обсуждать написанное, пока оба не заполнят страницу. 3. Быть честным. 4. Никаких обвинений. Только чувства. Начало: сейчас»
Алиса перевернула страницу. Взяла ручку и вывела:
«Сегодня утром ты ушёл, не поцеловав меня. Раньше ты всегда целовал. Мне было обидно. Я подумала: «Вот оно, началось». Потом вспомнила, что сама отвернулась к стене. И стало стыдно. Но сказать об этом вслух я не могу. Вот. Я это написала».
Она положила сложенную страницу на его подушку и ушла на кухню с бешено колотящимся сердцем.
Через полчаса на её подушке лежал его ответ:
«Я не поцеловал тебя, потому что боялся разбудить. Думал, ты злишься и твой сон — это бегство от меня. Я стоял у двери и смотрел на тебя. Хотел вернуться. Не вернулся. Потому что испугался, что ты оттолкнёшь. Моя уверенность — это фальшивка, Алиса. Когда дело касается тебя, я теряю всю свою дурацкую уверенность».
Она прочла. И в груди что-то дрогнуло. Этот сильный, непробиваемый Марк боялся её тишины.
На следующий день она написала о разбросанных бумагах. Не как о претензии, а как о страхе: «Когда ты убираешь их, мне кажется, ты стираешь следы моего труда. Будто мой труд — это беспорядок».
Он ответил: «Для меня порядок — это способ контролировать мир. Когда мир выходит из-под контроля, я начинаю наводить порядок в мелочах. Это не имеет к тебе отношения. Это мой способ справиться с тревогой. С тревогой потерять тебя».
Страница за страницей они строили бумажный мост. Алиса написала о побеге на дачу: «Я не сбегала от тебя. Я сбегала от себя. От той части, которая всё время говорит «уступи, не спорь». Мне нужно было услышать себя. Одну».
Марк ответил о своих переговорах: «Иногда мне кажется, что мой мир — это карточный домик. А ты — твёрдая земля под ногами. И когда ты исчезаешь, даже на пару дней, я чувствую, как земля уходит. Отсюда моё раздражение. Это не контроль. Это паника».
Они узнавали друг друга заново. Как двух напуганных, уставших, но отчаянно любящих людей, которые не умеют просить о помощи.
Через неделю Алиса не выдержала. Взяла оба блокнота и пошла в спальню.
— Хватит, — тихо сказала она.
— Что хватит?
— Хватит писать. Давай поговорим. Вот об этом. Вслух.
Он отложил планшет.
— Страшно.
— Знаю. Мне тоже.
Она села рядом.
— Ты — моя твёрдая земля, Марк. Но
