где Джани? — вдруг сообразила она, взглянула на Терхо и оцепенела от изумления и ужаса. Впрочем, и он смотрел на нее во все глаза, будто зеркальный морок исказил в родном образе нечто сокровенное.
— Что это? — тихо спросил Терхо. Его лицо осунулось и постарело, игривая голубизна в глазах поблекла, а волосы покрывал пепельный налет. Даже голос изменился, стал глухим, как после тяжкого горлового недуга. Рефлекторно Илва коснулась собственного лица, посмотрела на руки и увидела, как высохла и истончилась кожа на них, а жилки растянулись сизыми узорами, как у женщины лет сорока.
Они стояли друг против друга в немом ступоре, не зная, куда двигаться, к кому взывать, и лишь тонкий девичий голос привел их в сознание:
— Мама!..
Илва обернулась и увидела обнаженную девушку лет семнадцати. Темные волосы, необыкновенно длинные и густые, прикрывали ее тело, глаза были ярко-зелеными, лицо — нежное и белое, а губы как спелая вишня. Она походила на молодую лесную демоницу, а за ней из-за деревьев брел огромный волк с темной шерстью медного оттенка. Его глаза, такого же цвета, как у девы, смотрели по-людски задумчиво и по-дикому бесстрастно.
— Мама, — повторила дева, протягивая к Илве руки, — это же ты?
— Джани? — прошептала потрясенная Илва. — Эйнар?..
Волк приблизился и склонил перед колдуньей голову в знак подтверждения. Его поступь выдавала уже не слишком молодого зверя, а в шерсти появились серебристые волоски. Илва невольно погладила его по голове, и он тихо заурчал.
— Это вправду ты? — произнесла Илва. В груди стало больно от сдерживаемых рыданий, его спокойствие страшило еще больше, чем былые необузданные страсти. Эйнар был жив, он был рядом и в то же время будто и не существовал, добровольно стерев себя из людского мира. И она еще не ведала, что с этим делать.
Тем временем Терхо снял с плеч Илвы широкий длинный платок и укутал в него Джани. Она благодарно улыбнулась мужчине и сказала:
— Этот волк — мой отец? А ты его друг?
— Да, милая, — тихо и трепетно произнес Терхо. — Но откуда ты все это знаешь? Ты же родилась всего год назад!
Джани замерла и по-детски растерянно ответила:
— А я и не знаю… Просто чувствую, вижу нити, которыми мы связаны. А меня зовут Джани, мама? Мне почему-то кажется, что когда-то меня называли другим именем…
— Забудь об этом! — воскликнула Илва, бросилась к дочери и прижала к себе. Ее вдруг перестало волновать все на свете, кроме доверчивой улыбки Джани, биения ее сердца рядом со своим. Какая разница, что они постарели, что Эйнар остался в диком обличье, если души живы и нити не оборваны?
Тем временем Терхо мысленно поговорил о чем-то с волком и, повернувшись к Илве, с досадой хлопнул себя по коленям.
— Нижний мир снова забрал себе наше время, Илва! Я этого не предвидел, а вот проклятый бес все знал! Знал и не предупредил…
— А если бы предупредил? Разве у нас тогда был выбор? Ничего, Терхо, нам остается только жить, так, как есть…
— Пожалуй, ты права, дорогая, — задумчиво отозвался Терхо. — Хватит нам уже бродяжничать по мирам! Построим добротный дом, будем вести хозяйство, выдадим Джани замуж. Но только за того, кого Эйнар одобрит, верно? Не беспокойся, дружище, я клянусь, что буду беречь наших красавиц до конца жизни!
— Спасибо! — улыбнулась Джани, а мать вздохнула устало и умиротворенно, поглаживая ее волосы.
Волк полулежал, безмятежно прищурив глаза, и Терхо уселся рядом с ним наземь. Он подбросил на ладони ожерелье, переливающееся в лучах закатного солнца, затем рванул нитку, и алые камни рассыпались по земле, превращаясь в капли крови. Через несколько мгновений от них уже ничего не осталось.
А где-то далеко земля всегда была красной и влажной, пахнущей железом. Из нее росли исполинские деревья, не пропускающие света, под ними прятались неподвижные озера с черной водой. Откуда взялся этот цвет, запах, соленый и крепкий привкус воды, — не мог сказать никто, ни бессмертный дух, ни человек. Да и людей вокруг почти не водилось: они покидали свои дома и заглядывали в Красную чащу лишь изредка, когда припекали какие-нибудь житейские невзгоды.
Поэтому лесная ведьма коротала время в одиночестве, сплетая косицы из багрово-черных трав, варя пахучие зелья из кореньев и заговаривая звериные следы. Большие города, красивые наряды, молодые любовники и хитросплетенные интриги остались позади, как полузабытый рассветный сон. В ее избе веками обитали колдуны-отшельники, жившие чужим отчаянием, — по крайней мере, людям так казалось, а сами чародеи давно не считали их тяготы серьезными. Но все-таки соглашались помочь за небольшую мзду и искали заблудившихся в лесу, распознавали тех, кто навел порчу, снимали печать безбрачия и бездетности.
В молодости ведьма не занялась бы этим и за несметные сокровища. Сейчас — надо было делать хоть что-то, хранить единственную нить, связующую с потусторонним миром.
Но все-таки без людей ей было спокойнее. Она расплетала седые волосы, сбрасывала мягкие сапоги и плясала как юная дева по вязкому багровому мху, подпевала голосам ночных плотоядных птиц, гадала на звездах, которые в сакральные ночи могли вызвать пожары, наводнения или всплеск душевных болезней.
В эту ночь упала еще одна звезда, и ведьма прочла очередную судьбу. Выйдя на крыльцо, она увидела вереницу духов Мертвого леса, спешивших к гиблому месту, — все они были бледны до прозрачности, необыкновенно худы, а некоторые и вовсе походили на оголенные скелеты. Спутанные волосы демонов и лохмотья одежд развевались по ветру. И только глаза светились сильнее звезд, от вечного голода и неизбывной тоски, которая их, впрочем, совершенно не тяготила.
Вдруг ведьма заметила среди них один силуэт, такой же иссушенный и бледный, в котором тем не менее было что-то знакомое. Будто еще недавно он был облечен в шелк и бархат, знал вкус древних вин и плоти людских красавиц, а на спине, где теперь остались только уродливые черные прорехи, могли расти могучие крылья.
И в подтверждение тому демон оглянулся, посмотрел в ее сторону. Теперь его лицо было обрамлено свалявшимися белесыми волосами и такой же щетиной, на запавших щеках почти не сохранилось плоти, от глаз остались провалы, в которых мерцали крохотные золотые искры. Показались острые зубы, уже не белые, а тронутые гнилью, и лишь одна-единственная человеческая душа узнала в этом оскале лукавую улыбку бывшего демона-соблазнителя.
— Я больше не Морская Дева, Кэй,
