лучшие люди своего времени,
они тоже ненавидели поэзию,
Это чувство роднило и сближало их
с поэтами Серебряного века.
Традицию ненависти к поэзии
лучшие поэты сумели сохранить
И пронесли до наших дней,
Передавая, как священную тайну, из поколения в поколение,
Задыхаясь в атмосфере гонений и презрения,
В отсутствии общественного признания
и материального поощрения.
Но сегодня их именами названы библиотеки,
скверы, сельские школы,
Лучшие ученики с выражением читают наизусть стихи
поэтов Серебряного века.
Юные сердца наполняются до краёв
отвращением и тошнотной,
Как и было завещано, всё в точности сбылось.
«Ты в пространстве кормления нежных тварей…»
Ты в пространстве кормления нежных тварей,
Слизывающих мясо до костей.
Жидких беззубых существ, живущих внутри
шарообразного непробиваемого панциря,
Говорящих: «Извините», «Позвольте с вами не согласиться».
Ступай осторожно, ты в зоне кормления.
Стальное лизало пройдет по коже тысячи раз туда и обратно,
Не остановится, пока кости твои не заблестят под лаком
ядовитой слюны.
Процедура превращения тебя в ничто будет
подробно описана.
Из кожи, мяса, крови и лимфы твоей
Будут созданы бумага, чернила и клей,
Тело твоё превратится в текст,
созданный в пространстве кормления,
В процессе кормления нежных тварей.
«Поэзию не любят, но кому-то всё ещё нравятся поэты…»
Поэзию не любят, но кому-то всё ещё нравятся поэты.
Поэты бывают такие забавные.
Спросишь: какой поэт тебе нравится?
Вон тот вроде ничего, – ответят.
Да, этот, точно, этот! – ответят утвердительно.
Мне нравятся, – скажут мечтательно, – лицо поэта и одежда,
И походка, и голос, и цвет глаз,
И улыбка, да, улыбка.
И руки, да, особенно его руки.
Где я могу познакомиться со стихами этого поэта?
«Юрий Гагарин не разбился насмерть в том роковом полёте…»
Юрий Гагарин не разбился насмерть в том роковом полёте,
А превратился в крокодила Гену.
Так сильно изуродовано было лицо,
обгорела и заново наросла крокодиловая кожа.
Но кто близко знал и по-настоящему любил Юру,
Без труда узнали гагаринскую улыбку,
прямой и чистый взгляд.
Их не утаил зелёный крокодиловый череп.
Всё, что не достроил Юра, достроил Гена,
Учил и воспитывал, всегда был рядом.
Мы не знаем, что такое бессмертие и как оно воплощается,
Нам ещё немало предстоит понять и преодолеть.
«Ты просто не видел обнажённой старуху Шапокляк…»
Ты просто не видел обнажённой старуху Шапокляк:
Хрупкий силуэт курсистки.
Шапокляк она по мужу,
русскому офицеру французской фамилии.
Его расстреляли большевики примерно тогда же,
когда и поэта Николая Гумилёва.
Вдовой Шапокляк стала в двадцать один год,
а старухой её начали звать в тридцать.
Больше Шапокляк замуж не выходила.
Носила подчёркнуто строгие костюмы
и шляпки с изящной выдумкой.
Даже создатели кукольного мультфильма
про крокодила Гену и Чебурашку
Не пошли против истины
И сообщили кукле женственную фигуру.
Зачем так было делать в детской анимационной картине,
Где красота и добро – это Гена и Чебурашка,
А уродство и зло – стройная и бодрая старушка,
До конца непонятно.
Запечатанная в узкие блузки,
Шапокляк хранила одну из великих тайн природы:
Женщина прекрасна в любом возрасте.
А лицо не имеет значения.
Не имеет значения, какое у человека лицо.
У прожившего долгую жизнь человека
лицо напоминает разбитое зеркало.
Каким могло быть лицо у Шапокляк,
видевшей революцию, Гражданскую войну,
репрессии, эвакуацию, послевоенную разруху?
На старости лет она разговаривала с крокодилом
и каким-то зверем из ада,
Выдающим себя за милого ребёнка.
«Все хотят писать хорошие стихи…»
Все хотят писать хорошие стихи,
Никто не хочет писать плохие.
Бедные плохие стихи,
Я буду вас писать, не оставлю
Во мраке безмолвия.
Вместе мы соберём урожай
Презрения и недоумения,
Но будем живы.
«Поэзия мешала ему говорить…»
Поэзия мешала ему говорить.
Забивала рот рифмой, уводила тропами,
Ослепляла образами, усыпляла метафорами.
Он перебрал фасоль и горох рифмы,
Сносил железные сапоги всех размеров,
Ухаживал за могилами классиков,
Переводил поляков,
Семь лет отслужил в теле мартышки
В отделе поэзии солидного журнала
И был отпущен на свободу в пустыню речи
Разговаривать со своим молчанием.
«Наши пути с С пересеклись однажды…»
Наши пути с С пересеклись однажды,
Тогда он ещё не был настолько С, но уже пробивался
в геополитические архитекторы.
Я торговал книгами на ярмарке,
С подошёл и стал интересоваться,
Мы разговаривали минут пять.
Я мог убить его тогда и убил бы,
если бы был настоящим поэтом.
Пусть под руками были одни только книги, убил бы книгой.
И уже потянулся за книгой потолще и стал замахиваться,
Но Господь схватил мою руку и сказал:
мне не нужна эта жертва.
«Как же так, Господи, из-за него погибнут
тысячи и тысячи неповинных!»
«Они погибнут из-за меня, – отвечал Господь.
– Он – жалкое орудие, книга в моей руке».
И я смиренно опустил книгу и дал С свободно уйти.
Но будь я настоящим поэтом, не послушал бы Господа,
А я – жалкий человек, пишущий стихи.
«Презентацию последней книжки…»
Презентацию последней книжки
Он провёл с расстёгнутой ширинкой.
Читал превосходно, тонкий лирик, мастер.
А я запомнил лишь расстёгнутую ширинку,
Шевелящуюся в такт речи.
Вскоре поэт вышел из окна
И лёг в постель на пятнадцать лет.
Поэт тихо
