Он ставит бокал на стол. – Скажите наконец, что за диковинку вы привезли с собой. Все сказанное в этих стенах не покидает их – если этого не захочет говоривший.
– Мы договорились, – пишет Валентин. Добавляет ниже, намеренно мельчит – хочет, чтобы дель Иалд вглядывался. – А что до знания, о котором все говорят… я напишу вам о нем. И оставлю здесь, на этом столе. Пообещайте, что прочитаете, когда я удалюсь. А удалюсь я скоро.
– Как вам угодно. – Дель Иалд пожимает плечами. – Какое странное место ваш Восток – стольких причуд там можно понабрать!
Валентин вырывает лист из тетради, начинает писать, но замирает. Распахивается дверь, и холодный голос окликает:
– Отец?
Софи останавливается на пороге обеденной залы. Удивленно смотрит на Валентина – он же кивает в ответ, исправляет помарку и кладет лист надписью вниз, придавливает бокалом с вином.
– Отец, я помешала?
– Валентин не выдерживает, опускает веки. Колдовские запахи ползают в ее волосах, как змеи и черви в неувядающих локонах святых мертвецов. Насмотревшись, Валентин вновь открывает глаза.
– Что ты, Софи, вовсе нет. – Даже дочери дель Иалд улыбается хищно. Разводит руки в стороны, словно для объятий. – Мой гость как раз собирался уходить. Проводишь его?
– Конечно, отец. – Софи улыбается в ответ. – А кто это?..
– Расскажу после. И не сочти его молчание за грубость – обеты нарушать нельзя даже восточным странникам. Прощайте, Валентин. И до встречи. Когда мы увидимся в следующий раз?
– В день карнавала, – быстрая запись. – Тогда все будет готово.
Тетрадь захлопнута.
– Говорят, у вас на Востоке, – шепчет Софи, пока они идут к лестнице, – много чудес и причуд. Так я читала. Очень хочется, чтобы вы рассказали, – в другой раз не уходите так быстро, хорошо? Хотя если вы решили иметь дело с моим отцом… одним визитом точно не ограничитесь. Простите, лучше мне было молчать. Но разбитое сердце излечить можно только разговорами… Как глупо это – любить тех, кто тебя недостоин.
Валентин останавливается. Открывает тетрадь, записывает:
– Не извиняйтесь. И позвольте, на платье ваш прекрасный волос – разрешите мне его снять? Он разрушает всю гармонию.
– Буду вам признательна. – Софи проводит рукой по волосам. – Они совсем плохи в последние дни. Ничего не помогает. Впрочем, это не тот разговор, которым я бы хотела вас мучить.
Они прощаются на пороге дома дель Иалда. Валентин щурится от солнечного света и, пока никто не видит, прячет волос – не выкинул – между тетрадных страниц. Он выбрал путь, принял решение, записал на выдернутом листе то, чего дель Иалд, играющий с силами иного порядка, так желает, и назвал дату – теперь все время стянется в одной точке; иного пути нет, духовно спастись или духовно погибнуть – третьего не дано; судьей станет балаган этого города. Валентин спокойно шагает по улицам, позволяя себе растворится в шепоте воды, и вспоминает слова трех мудрецов, вновь сказанные в унисон, с той легкостью, с какой говорят люди, познавшие и повидавшие если не все, то многое: тот, кто владеет зубом, волосом, ногтем – владеет телом человека; тот, кто владеет любовью другого – владеет его сердцем; тот, кто владеет доверием другого – владеет его разумом; тот же, кто сам способен поставить себя на место другого, – владеет всем им, и всеми его демонами, и всеми энергиями, и всеми узорами судьбы; он сам – его часть.
Одиноким утром – странник Валентин пропал куда-то, видимо, еще на рассвете, неужели солнечные лучи тянут его за собой, подобно тому как невидимые силы кружат планеты? – я собираюсь так быстро, как никогда. В голове мысли о двух типографиях, которые хочется обойти быстрее, наконец избавиться от корзины с листами, и о Софи, бедной заколдованной Софи, явившейся ко мне и во сне… Странное чувство – словно сон этот видел кто-то другой; словно я запомнил его не полностью – впрочем, удел Артемидора[17] толковать сны по принципу «подобное равно подобному», находить скрытые истины, заключенные в оболочку причудливых метафор. Я должен действовать. Я – ученый. Опыт и наблюдение – вот мои альфа и омега. Но с ними все тяжелей. Как олимпийский атлет, позабывший о тренировках, я теряю форму – и мышцы мышления ослабевают.
Но как же хочется найти статую гордого Меркурия – он, путешествующий между землей и небом, знает все, разносит слухи из божественных и царских спален – и, задав ему сокровенный вопрос, как делали древние – на наших уроках старый Исфахнян рассказывал эту историю с особым трепетом, – положить монетку на жертвенник, закрыть уши, отойти от статуи подальше, а после резко вернуть себе все звуки мира и принять первое услышанное за божественное знамение: будь то ругань, сальная шутка, детский плач, обрывок ссоры любовников или их воркование. Вдруг это бы спасло меня! Вдруг с колдовством проклятого дель Иалда нужно бороться колдовскими методами!
Но умение договариваться сильнее любых чар.
Вторую типографию из скромного списка старого Исфахняна я нахожу быстрее предыдущей: она не прячется в переулках, она окружена шумом – уже издалека слышу ругань и, кажется, даже пыхтение прессов, шуршание бумаги. Выдыхаю – видимо, повезло. Видимо, избавлюсь от страниц, выполню свою часть уговора…
Дверь нараспашку. Вхожу – и чуть не валюсь с ног, мимо пролетает мальчишка с листами в руках, останавливается, хочет извиниться, но тут же, услышав из глубины типографии крик, бежит дальше. Я прихожу в себя. Внутри все шипит, шуршит, стрекочет, звуки на порядок громче обычного – не усилены ли волшебными трубами из сказок? И этот вихрь движения, суеты, эта Венеция в миниатюре, одержимая книжным знанием – вон юноши носятся с листами, вон старичок подбирает нужные литеры, – затягивает, не дает стоять на месте и бездействовать, и вот уже открываешь рот, и вот жмешь руку, и вот заключаешь сделку, и вот страдаешь от головной боли, жалея о содеянном.
Я еще ничего не сделал, но голова уже болит. Оглядываюсь, надеясь, что станет полегче.
– Синьор, да надерите вы этому оборванцу уши! – слышу вдруг. Рядом останавливается запыхавшийся, с красным лицом, крепкого сложения усатый господин: брови косматые, ноздри раздуваются, как у быка. Он стоит полусогнувшись, пытаясь отдышаться, и сбивчиво говорит мне: – Простите, синьор, вот простите! Как видите, жизнь тут у нас кипит – да только эти пакостники, детки, за которых поручились их родители…
Он наконец выпрямляется, кричит куда-то в сторону, вслед давно исчезнувшему мальчишке:
– Найду – убью! – Успокоившись, поворачивается ко мне. Натужно улыбается. Краснота не спала. – В
