Германика по поводу смерти отца. По мере нашего продвижения он позволил слезам течь свободно, как и Антония, и все остальные, кто шел за носилками или нес их. Нас вел актер, носивший посмертную маску Друза и одетый как он в полную военную форму; за ним следовали другие с масками его предков. Профессиональные плакальщики распаляли толпу горячими демонстрациями горя, граничащими с самобичеванием. Атмосфера становилась все мрачнее по мере приближения к костру, и высота зданий вдоль маршрута, казалось, запирала вопли и вой, не давая им подняться к небесам, заставляя эхо метаться вокруг.
Заразительность траура была такова, что к тому времени, как мы достигли цели, у меня на душе было черно, словно я потерял собственного отца, и слезы катились по моим щекам по человеку, которого я едва знал и который победил мой народ и взял меня в заложники. Носилки водрузили на вершину квадратного костра из аккуратно уложенных бревен, похожего на здание, и семья поднялась на большую ростру рядом с ним; мы с братом остались у подножия ступеней. Профессиональные плакальщики подняли громкость выше того, что я считал возможным, и люди в масках замерли в скорбных позах, в то время как десятки тысяч зрителей выли так, словно оплакивали свою собственную смерть.
Когда шум усилился настолько, что у меня зазвенело в ушах, тщедушный человек шагнул вперед и одним жестом мгновенно заставил умолкнуть огромную толпу. А потом он заговорил, и я с потрясением осознал, кто это.
— Сегодня мы оплакиваем сына Рима; человека, столь же дорогого мне, как мои приемные сыновья, Гай Юлий Цезарь и Луций Юлий Цезарь, родные сыновья моей дочери Юлии.
Этот тщедушный человек был самым могущественным в мире: Август, Император римлян. Он указал на двух старших мальчиков из пятерых детей семьи.
— Я молюсь, чтобы, когда придет время их сыновьям произносить надгробные речи, они снискали столько же чести во имя Рима, как Друз — человек, которого я считал своим наследником не меньше, чем этих двух мальчиков.
Мне казалось поразительным, что человек, столь лишенный внушительности, человек, который не выделился бы в толпе, на которого никто не обратил бы внимания, смог подняться на вершину власти этого воинственного народа. И пока Август продолжал свою надгробную речь в течение следующего часа, я изучал его, пытаясь найти разгадку его силы. Хотя он был невысок и худощав, сложен он был безупречно, так что, видя его одного, нельзя было догадаться о его истинных размерах; естественно было бы предположить, что он гораздо выше. Очевидно, он знал о своем малом росте, так как я заметил, что у его обуви были толстые подошвы и каблуки, добавлявшие ему по меньшей мере два пальца высоты. Дома мужчину подняли бы на смех за такое тщеславие. Лицо у него было бледное, волосы — неряшливые рыжеватые кудри, а нос — римский, увенчанный сросшимися на переносице бровями. Я не видел в нем ничего, что заставило бы меня поверить в его способность повелевать людьми, пока его глаза не повернулись в ту сторону, где стоял я, и на мгновение не встретились с моими. И тогда я понял: они были светлыми, ясными и настолько голубыми, что казались почти серыми. Это были глаза человека чудовищной воли; они сияли с такой силой, что выдержать их взгляд долее нескольких мгновений было почти невозможно. С такими глазами человек мог заставить других делать все, что пожелает.
Август жестом пригласил Антонию, а также мать и брата Друза выйти вперед; он представил их аудитории, которая стояла как завороженная.
— Я прошу вас, сограждане, разделить скорбь Антонии, его жены, и их троих детей; разделить скорбь матери, Ливии Друзиллы, моей жены; и разделить скорбь брата, Тиберия Клавдия Нерона.
Все трое протянули руки, умоляя народ Рима присоединиться к их горю, что тот и сделал без колебаний.
Август позволил плачу продолжаться довольно долго, прежде чем снова жестом призвал к тишине, которая наступила немедленно. Он посмотрел на группу из примерно пятисот человек, стоявших на ступенях здания по другую сторону костра — позже я узнал, что это был Театр Помпея.
— Отцы-сенаторы, помогите облегчить нашу скорбь, почтите Друза в смерти так, как я должен был умолять вас почтить его при жизни. Вина лежит на мне за то, что я не просил вас присудить ему титул, которого он заслуживает; я беру вину на себя, Отцы-сенаторы, и чувствую тяжесть своего бездействия. За его победы в Великой Германии и мирные договоры, которые он там заключил, доказательство чего стоит передо мной. — Он посмотрел прямо на Флавуса и меня, а затем указал на нас пальцем. — Сыновья германских вождей находятся здесь, в Риме, не только как залог хорошего поведения их отцов, но и для того, чтобы стать римлянами. Друз выковал для нас новую провинцию, обезопасив наши границы далеко на востоке; я умоляю вас, Отцы-сенаторы, почтите его и его потомков именем, которое он, несомненно, заслужил: даруйте ему посмертно имя Германик, и пусть его старший сын зовется так же в память об отце.
Столько чувства было в его голосе и столько страсти в его просьбе, что Сенат почти в один голос прокричал:
— Германик!
Клич подхватил народ Рима, и, пока скандирование нарастало, Август подошел к костру, взял у раба пылающий факел и сунул его в пропитанное маслом дерево. Пламя взметнулось высоко, лизнуло носилки, отправляя в небо черный дым и марево жара. Рядом с костром мужчины, натянув тоги на головы в знак скорби, принесли в жертву быка, барана и кабана, вырывая их сердца, чтобы бросить в огонь. По мере того как жар усиливался, заставляя трещать дерево и шипеть мертвую плоть, усиливался и клич, пока он не стал слышен каждому богу, как римскому, так и германскому.
Сенат и народ Рима не прекращали чествовать своего любимого сына, пока огонь не начал угасать, а от тела не остались лишь обугленные кости; только тогда они начали расходиться, и наступил официальный период траура, который должен был завершиться погребальными играми девять дней спустя.
Мы вернулись на Палатин, и жизнь потекла своим чередом за двумя исключениями: теперь нам иногда разрешалось выходить под присмотром, чтобы присоединиться к другим мальчикам, занимающимся гимнастикой, борьбой и упражнениями с оружием и на лошадях на Марсовом поле. Второе изменение было куда менее приятным: хотя я называл Германика этим именем на протяжении всего своего рассказа, чтобы избежать путаницы, только теперь нам пришлось называть его так, а не Нероном.
