Поэтому каждый раз, произнося его имя, я вспоминал о поражении моего племени, и, хотя он не сделал мне ничего плохого, я начал ненавидеть его только из-за имени.
Рим стал моей жизнью в последующие несколько лет, и, хотя мне никогда не было по душе римское обучение, я начал преуспевать в физической подготовке и добился сносных успехов в науках. Мои бедра, грудь и плечи раздались, я читал и писал на латыни и греческом, а также говорил на обоих языках почти без акцента. К тому времени, как я миновал пору полового созревания, я внешне ничем не отличался от мальчиков, с которыми тренировался на Марсовом поле: короче говоря, я становился римлянином. Мои волосы регулярно стригли, пробивающуюся бородку сбривали каждый день, и я не надевал штанов уже пять лет. Я понимал, как работает правительство, знал жестко иерархическую социальную систему, структуру командования и строевые приемы легионов. Но, несмотря на все это, я все еще таил в сердце глубокую любовь к херускам и лютую ненависть к людям, заставившим меня отказаться от обычаев предков.
С Флавусом все было иначе; его дружба с Германиком окрепла до такой степени, что они стали неразлучны, а любовь ко всему римскому начала доминировать в его жизни настолько, что даже когда мы оставались одни, он отказывался говорить со мной на родном языке. Память о родине в нем потускнела, он начал презирать «деревенский» уклад жизни херусков, как он выражался, и корил меня за то, что я не вижу великолепия, окружающего меня, и не понимаю силы, которую оно олицетворяет. Он стал истинно романизированным: поклонялся их богам, наслаждался зрелищами на аренах или в Большом цирке и находил удовольствие в их еде.
В те дни мы много спорили, часто дело доходило до драки; будучи старше и крупнее, я всегда жестоко избивал его — за что меня обычно наказывали, — и это еще больше отдаляло его от меня и сближало с Германиком, которого он считал большим братом, чем меня, свою родную кровь.
Не имея никого, с кем можно было бы разделить воспоминания об утраченном детстве, я чувствовал себя все более изолированным, и горечь выжигала меня изнутри. Это проявлялось в приступах крайней жестокости, и меня стали бояться на песке для борьбы; если я начинал проигрывать, мой гнев вспыхивал мгновенно, уважение к правилам и этикету спорта испарялось, и наставнику по борьбе приходилось силой оттаскивать меня от окровавленного противника, после чего меня ждала порка.
После одного такого случая юноша, примерно моего возраста, протолкался сквозь толпу, глумясь надо мной, пока я получал жесткие удары розгами.
— Оставь его! — приказал он тому, кто меня порол. — Я преподам ему урок римского поведения на песке.
Наставник отпустил меня; я встал и посмотрел на своего обидчика. Он казался знакомым, но я не мог вспомнить, кто он; я определенно не видел его раньше на тренировках на Марсовом поле — но меня пускали туда лишь время от времени, так что вполне возможно, наши пути никогда не пересекались. Для четырнадцатилетнего подростка он не отличался крепким сложением и был немного ниже меня. Большие голубые глаза, полные губы и светло-каштановые волосы — он больше походил на мальчика для утех, каких я видел бродящими по некоторым злачным улочкам Рима, которые я иногда исследовал, когда мне удавалось ускользнуть от надзора воспитателя.
Он ступил на песок, разминая плечи и сверля меня решительным взглядом. Он был, как и я, наг. Песок от предыдущей схватки пятнами лип к его умащенной маслом коже, а на руках и груди виднелись синяки, словно совсем недавно ему крепко досталось.
Я шагнул навстречу; рубцы от порки саднили, но я не подал виду. Я смотрел на него с уверенностью человека, который судит лишь по тому, что видит глаз.
— Я с предвкушением жду своего урока.
— Это хорошо, потому что уверяю тебя: вспоминать о нем с тем же чувством ты не будешь.
— Уверен, он понравится мне еще больше.
— Заносчивых варваров нужно ставить на место.
Он присел передо мной, и я скопировал его стойку, кружа вокруг него, меняя направление, пока он шлепал меня по плечам и предплечьям, пытаясь найти надежный захват на скользкой от масла коже.
Я ответил тем же, вскидывая предплечья влево и вправо, блокируя его попытки схватить меня. Переступать с ноги на ногу в рваном ритме — этот трюк я выучил; противнику труднее предугадать направление твоего следующего движения, но этого юнца это, казалось, совсем не сбивало с толку. Мы кружили, влево, затем вправо, раздавая шлепки открытыми ладонями, нанося жгучие удары, которые никак не удавалось перевести в крепкий захват. Удар по голове заставил звенеть в ушах и заслужил моему противнику одобрительный гул растущей толпы. Я резко вскинул правую руку, сбивая его руку, прежде чем он успел перевести удар в захват за шею, затем ответил финтом влево и последовал резким выпадом правой ногой, пытаясь зацепить его под колено. Он легко разгадал этот маневр. Когда моя нога мелькнула вперед, он отпрыгнул и потянулся вниз левой рукой, хватая меня за икру; он рванул ее вверх, в то время как правая рука потянулась к моей ступне, выкручивая ее на себя внезапным, жестоким движением, заставившим мое тело перевернуться вслед за ней, чтобы сухожилия в лодыжке не лопнули от напряжения. В мгновение ока я перевернулся в воздухе, пока он усиливал хватку на моей ступне; когда я перевернулся, он навалился вперед, заставляя мою ногу согнуться так, что пятка почти врезалась в ягодицу, и я с грохотом рухнул вниз, лицом вперед, во взрыве песка, под улюлюканье и смех зрителей. Грубые песчинки содрали кожу с подбородка, кончика носа и лба и налипли на слезящиеся глаза. Я перекатился на спину, непрерывно моргая, зрение затуманилось от песка, и я почувствовал, как закипает гнев по мере того, как росло мое унижение.
Я протер глаза и увидел, что юноша стоит надо мной, ухмыляясь и жестом приглашая встать; толпа медленно хлопала в ладоши, и мое терпение лопнуло.
Оттолкнувшись руками, я бросил свое ноющее тело вперед и прыгнул на него с пронзительным воплем ярости и, забыв о правилах, набросился с кулаками. Я почувствовал, как костяшки хрустнули о его подбородок, а затем врезались в бок его головы. Он не ответил, просто стоял, злобно усмехаясь. Я наносил град беспорядочных ударов, бессвязно ревя, и тут случилось то, что навсегда изменило мой взгляд на жизнь: с молниеносной быстротой
