насилии, ни в мести, ни в дерзости. Эрминац рассказывал мне множество историй об их выходках: уличные драки, сексуальные излишества, поджоги, святотатство — да все что угодно. Не было ничего святого, ничего запретного, и никто не был достаточно возвышенным, чтобы избежать их козней.
— За исключением императора и его жены, Ливии, — вставил Тумеликаз.
— Да, кроме этих двоих. Луций был очень умен; перед ними он вел себя безупречно, всегда казался идеально воспитанным юношей, подающим большие надежды. Всякий раз, когда об одной из его проделок докладывали Августу, Луций с широко раскрытыми от возмущения глазами все отрицал, настаивая, что никак не мог быть виновен в том, в чем его обвиняют, поскольку в это время учил наизусть Вергилия или что-то в этом роде вместе с Эрминацем; а потом, чтобы доказать это, он безупречно и красиво читал сотни строк, и Август верил ему. Ливия, однако, не верила; она ненавидела Луция и его брата, видя в них препятствия для своего единственного выжившего сына, Тиберия, на пути к императорству. В то время Тиберий покинул Рим и удалился на Родос; люди говорили, что он не мог вынести распутного поведения своей жены Юлии, дочери Августа и матери Луция и Гая. Ливия знала, что устранение Юлии и ее сыновей расчистит путь для возвращения Тиберия и назначения его наследником Августа; именно это она и замышляла. Август не верил ничему плохому о своей семье — поэтому Луцию всегда сходили с рук его выходки, — но Ливия мягко вливала яд в его уши, пока в конце концов он не сослал Юлию на бесплодный остров и не аннулировал ее брак с Тиберием. И как только это случилось, жизни двух мальчиков оказались в великой опасности.
Тумеликаз выставил ладонь в ее сторону.
— Матушка, вы забегаете вперед; сначала мы послушаем тот пример поведения Эрминаца и Луция, который приводит отец, и увидим, как подход Луция к решению проблем глубоко повлиял на отца, когда пришло время решать, как победить Вара. Айюс, читай дальше.
ГЛАВА IV
Дружбу с Луцием никак нельзя было назвать скучной, но скучным было бы перечисление всех безобразий, что мы натворили. Я опишу лишь одно, так как оно идеально иллюстрирует масштаб, в котором работал ум Луция, а также касается того, кто уже упоминался в моем рассказе.
Я жил в доме Августа с Луцием уже почти два года и наслаждался жизнью сполна. Луций оставлял за собой след разрушения, куда бы ни пошел, и мне нравилось следовать в его кильватере; мне казалось, что я в каком-то смысле мщу городу, державшему меня в плену, помогая Луцию сеять хаос на его улицах и среди его жителей. И, если быть честным, я начал чувствовать себя в неволе спокойно, так как больше не ощущал, что меня держат против воли; возможно, вопреки самому себе, я становился римлянином.
Особо любимым развлечением Луция было посещение гладиаторских игр, когда бы они ни проводились. Он находил извращенное удовольствие в том, чтобы требовать решения, противоположного желанию толпы: если они хотели пощадить побежденного гладиатора, он громко требовал его смерти, и наоборот. Поскольку он был приемным сыном Августа, устроители игр хотели угодить ему, поэтому часто шли против воли народа, лишь бы подольститься к возможному будущему императору. Ему нравилось проверять, как далеко он сможет зайти; однажды он зашел так далеко, что это вызвало бунт в амфитеатре, в котором раздавили насмерть более сотни человек.
Разумеется, он никогда не позволял себе подобного поведения в присутствии Августа, так как никогда не делал ничего, что могло бы запятнать его репутацию в глазах императора; для этого он был слишком умен.
Мы были на огромной временной деревянной арене, построенной на Марсовом поле для плебейских игр того года, и наблюдали за схваткой мурмиллона и фракийца. Бой был вялым, и мурмиллон вскоре устал; он казался довольно старым и не жильцом на этом свете. Фракиец быстро одолел его и опрокинул на спину, приставив острие меча к горлу, пока толпа шипела, улюлюкала и начинала скандировать, требуя смерти.
— Это их взбесит, — сказал Луций со злой ухмылкой, всегда предвещавшей акт расчетливого озорства. — Жизнь! Жизнь! — заорал он претору, который финансировал игры и за кем было последнее слово в судьбе поверженного. — Жизнь! Жизнь!
Претор нервно огляделся, оценивая настроение толпы, жаждавшей смерти человека.
Луций скандировал наперекор им.
— Жизнь! Жизнь! — Он бил кулаком в ладонь в такт и непрерывно орал на претора.
Устроитель игр поднялся на ноги и вытянул руку со сжатым кулаком. Толпа уставилась на него, ожидая, что он выставит большой палец, подражая обнаженному мечу — знак смерти. Он стоял неподвижно, крепко сжав большой палец. Толпа начала швырять в него предметами, но он не изменил сигнала, и Луций продолжал скандировать. Сумма рудис подчинился призыву и отогнал фракийца, позволив мурмиллону подняться. Толпа бесновалась, выкрикивая оскорбления, пока мурмиллон уходил с песка. Перед самыми воротами он снял шлем, и я ахнул.
— В чем дело? — спросил Луций сквозь смех.
Я смотрел на удаляющегося гладиатора с недоверием.
— Я знаю его.
— Что ж, он везунчик; кто он?
Я всмотрелся пристальнее, чтобы убедиться, что не ошибся, но, несмотря на отсутствие бороды и короткую стрижку на римский манер, я узнал его.
— Это брат моей матери, Вульферам, отец моего кузена Альдгарда; мы не знали, погиб ли он в нашей последней битве с твоим народом или попал в плен.
Лицо Луция внезапно стало серьезным.
— Семья, а? Тогда твой долг — освободить его, а мой долг, как твоего друга, — помочь тебе.
— Это единственный вход и выход, — сказал Луций, когда мы обошли гладиаторскую школу, к которой принадлежал Вульферам. Это был двухэтажный комплекс за городскими стенами, на Марсовом поле, на противоположной стороне Фламиниевой дороги от мавзолея, который Август в то время строил для себя и своей семьи. — И хотя нас довольно легко впустят внутрь, нет никаких шансов, что нам позволят выйти с одной из их вещей.
Я посмотрел на железные решетчатые ворота, наглухо закрытые и охраняемые четырьмя громилами из бывших обитателей заведения — скорее для того, чтобы никто не вышел, чем чтобы не вошел.
— Я все же думаю, что нам стоит просто сделать ланисте предложение и выкупить его свободу. Это было бы намного проще.
Луций повернулся ко мне, нахмурив лоб с выражением страдания.
—
