А где веселье в простоте? Простота — это для тех случаев, когда нет времени на широкий жест, на экстравагантность, на дерзость. У нас полно времени, Арминий; твой дядя не будет драться еще по меньшей мере месяц или два, и нам не потребуется столько времени, чтобы придумать, как сжечь это место дотла.
— Сжечь дотла?
Луций ухмыльнулся.
— Разумеется; разве есть лучший способ заставить их открыть ворота? Мы вытащим твоего дядю в этой суматохе, и все решат, что он просто один из тех бедолаг, чей обугленный труп останется на развалинах.
— Будем надеяться, что нет, и что мы сами не разделим эту участь.
— Именно этот риск и сделает все чертовски веселым.
Помню, я не смог сдержать улыбку, уловив в его глазах жажду опасности и приключений.
— А как же остальные, кому может повезти меньше, чем нам?
— Какая им разница, где сдохнуть: в огне или на песке арены?
— Но, может быть, им суждено дожить до старости.
— Значит, так и будет. Умрут только те, кому суждено сгореть; а пожару суждено случиться, потому что я его уже вижу.
И, конечно, пожар случился; но его последствия оказались не совсем такими, как мы планировали.
Луцию было легко провести нас в школу; ланиста Кассиан Крисп был польщен тем, что приемный сын императора проявляет такой интерес к его гладиаторам, и разрешил нам приходить и смотреть на тренировки в любое время. Это дало два очевидных преимущества: во-первых, мы смогли изучить устройство школы. Во-вторых, я увидел Вульферама, и хотя поговорить с ним не удалось, через подкупленного раба я узнал, где его камера, и передал весточку. Он знал, что я приду за ним.
Примерно десять ночей спустя после нашего первого осмотра зданий мы подъехали к ним глубокой ночью в крытой повозке. Даже в такое время Марсово поле не было пустынным — в Риме мало мест, где бывает тихо даже в самые холодные ночи, из-за дневного запрета на колесный транспорт в черте города. Но нам это было на руку: мы могли проехать незамеченными, словно просто возвращались с ночной доставки. Мы подогнали повозку вплотную к задней стене комплекса, как можно дальше от ворот, укрывшись в тени от серпа луны, затем распрягли лошадь и отогнали ее прочь.
— Держи крепче, Арминий, — прошептал Луций, пока мы поднимали лестницу, не достававшую пары футов до верха стены. Через мгновение он был уже на крыше и спустил веревку, пахнущую маслом, в котором ее вымачивали два дня; к ней я привязал первый из четырех мешков с нашим снаряжением. Когда последний подняли наверх, я полез следом.
Школа была построена вокруг центрального прямоугольного двора, где тренировались гладиаторы. Первый и второй этажи двух длинных сторон занимали их камеры, тогда как по обе стороны от ворот располагались кузницы, оружейные, мастерские и склады. На той стороне, которую мы выбрали, находились кухни, столовая, лазарет и жилье для рабов; короче говоря: все самое горючее.
Я сбросил веревку вниз, стараясь, чтобы она упала на полог повозки, который тоже щедро пропитали маслом, а затем присоединился к Луцию на дальнем краю пологой крыши над тем местом, где, по нашим расчетам, находился склад при лазарете. Здесь Луций снял дюжину черепиц и теперь пропускал вторую веревку в дыру, привязывая ее к открывшейся стропильной балке.
Луций исчез в проеме.
— Идеально, — пробормотал он, коснувшись пола. — Тут полно бинтов, одеял и тряпья, которые так и просят огня.
Я спустил ему мешки, оставив себе лишь незажженный просмоленный факел и огниво, и стал ждать, слушая, как Луций поливает склад из амфоры с маслом.
— Я свистну три раза, повышая тон, когда закончу с галереей снаружи, — прошептал он, вытаскивая еще пару амфор из мешка. В комнате стало чуть светлее, когда Луций открыл дверь и вышел на деревянную галерею, тянувшуюся вдоль всего второго этажа и дававшую доступ ко всем камерам гладиаторов.
Сердце колотилось в груди, и, несмотря на холод, ладони вспотели, пока я ждал, казалось, целую вечность, хотя на деле прошло не больше времени, чем нужно, чтобы отлить после хорошей попойки. Раздался сигнал, и, ударяя кремнем о железо, я вскоре высек искры на трут, раздувая их в пламя. Когда факел вспыхнул, я соскользнул по крыше и поднес его к пропитанной маслом веревке. Она занялась мгновенно, сине-красный огонь побежал вниз с ленивой скоростью, от которой мое сердце забилось чаще, пока наконец не коснулся полога повозки, воспламенив его резкой вспышкой. Я смотрел вниз, наблюдая, как разгорается огонь, пока дерево не занялось, а полог не прогорел, обнажив штабеля амфор внутри, каждая из которых была заткнута промасленными тряпками; они тоже начали гореть.
Я взбежал обратно по крыше и скользнул по веревке в склад, держа факел над головой.
Луций стоял в дверях, его силуэт выделялся на фоне света.
— Горит?
Вместо ответа я ухмыльнулся.
— Тогда давай.
Он исчез справа. Я швырнул факел в груду бинтов; они вспыхнули ярким золотым пламенем, которое быстро перекинулось влево и вправо, а также вниз, в лужу масла на полу. Когда и она загорелась, я выбежал наружу вслед за Луцием; язык пламени гнался за мной по пропитанной маслом деревянной галерее.
Через несколько мгновений раздались первые крики, и, пока мы бежали к лестнице, ведущей на тренировочную площадку, небо над нами озарила вспышка: взорвалась повозка с амфорами, разбрызгивая горящее масло по всей внешней стене и освещая темноту яростным оранжевым заревом.
Мы перепрыгивали через две ступени разом: Луций с тремя оставшимися мешками за плечом, я — с огнем, лижущим лодыжки. Спрыгнув на песок, мы метнулись вправо, в глубокую тень под галереей, так как от ворот на другой стороне двора к нам уже бежали темные фигуры. Затормозив у запертой двери, Луций вытащил из мешка лом и вогнал его в дверной косяк.
— Три, два, один!
Мы оба навалились всем весом на лом, и с треском ломающегося дерева дверь распахнулась; мы ввалились на кухню.
— Хватай ведра! — крикнул Луций, указывая на кладовую слева от огромной центральной зоны готовки, где, как мы знали по нашей разведке, хранилась кухонная утварь.
Схватив столько ведер, сколько смог унести, я побежал обратно через кухню, пока Луций клал два последних мешка на решетку над все еще тлеющими углями; они тут же начали дымиться.
— Сюда! — заорал я, выскакивая во двор и размахивая ведрами перед людьми, бегущими к огню
