юноша, не достигший и двадцати лет, патрицианского рода и без военного опыта, пробывший с легионом только это лето.
— Толку — как от весталки в состязании по отсосу, — со знанием дела прокомментировал уличный боец.
Тибурций помолчал, а затем выдавил пару хриплых смешков, словно не смеялся очень давно.
— Именно; на самом деле, даже меньше, ведь он думал, что знает об армии всё, потому что его отец, дед и все мыслимые пращуры служили под знаменами Орлов. И потому, со всей спесью избалованной юности, он был, пожалуй, хуже, чем если бы легионом вообще никто не командовал.
— Хуже, чем нехватка бойца.
— Верно; мы все так и думали. В общем, мы вошли в долину шириной около двух третей мили, склоны которой поросли буком и сосной, и тут небо потемнело, и мы все почувствовали, как этот пейзаж давит на нас. Центурионы и опционы старались подбодрить парней, но вы же знаете, какой суеверный народ эти солдаты: к моменту, когда мы двинулись, каждая центурия уже успела нагнать на себя жути. Люди плевали через плечо и зажимали большие пальцы в кулак, чтобы отвести дурной глаз, и бросали долгие взгляды по сторонам и назад. Старший центурион — примипил остался в Риме — попытался затянуть песню, но вышло вяло, и все затихли после пары куплетов. А потом пошел дождь; сначала слабый, но его хватило, чтобы мы все промокли и пали духом, а через час или около того полило так, словно все боги сверху решили на нас обоссаться, а следом громыхнул гром, будто они все разом пернули. Так мы и брели угрюмо, останавливаясь каждые полмили, когда колонна, складываясь гармошкой, замирала из-за того, что впереди валили деревья или наводили мосты через ручьи. Мы шли, ступая по дерьму и моче обоза, что скользил перед нами, время от времени проходя мимо брошенных повозок с осями, переломленными торчащими из земли корнями, или хромых мулов, брошенных на произвол судьбы. Оглядываясь назад, полагаю, можно сказать, что этим мулам повезло. Весь день мы спотыкались, изо всех сил стараясь держать строй по восемь человек в ряд, скользя в глубокой грязи, которую превратили в клейкое месиво тысячи наших товарищей и вьючных животных, прошедших впереди. Даже если бы колонна двигалась быстрее, мы бы не смогли поспеть: ноги начинали гудеть с каждым шагом в этой трясине, и к шестому часу мы были истощены. А потом в нас ударили первые дротики.
Тумеликаз поднял руку.
— Довольно, Тибурций; ты забегаешь вперед отцовского рассказа. Читай дальше.
Старый раб взял свой свиток, щурясь в тускнеющем свете.
***
Там, сквозь деревья, внизу в долине, крошечные от расстояния, показались первые люди Вара, и я знал, что следующий час способен изменить историю навсегда. Я направил коня вправо, туда, где в рассыпном строю продвигались передовые разведчики вспомогательных когорт, и нашел Эгино прямо за ними, перед основными силами его людей.
— Останови своих людей здесь, Эгино; пропустим колонну, пока вторая когорта головного легиона не поравняется с тобой, тогда и ударите. Пошли вестового назад к Герноту и передай, чтобы он занял позицию для удара по второй когорте третьего легиона. Хродульф и Энгильрам отдают те же приказы двум когортам на противоположном холме.
— А где твои воины? — спросил Эгино, оглядываясь на гребень холма в пятидесяти шагах выше.
— Сразу за гребнем укрылись восемь тысяч херусков, а на другой стороне — восемь тысяч хавков и бруктериев вместе взятых. Моя кавалерийская ала в миле впереди, готова разобраться с конной разведкой легиона. Марсии и хатты стоят за воинами-херусками, выжидая исхода, а сикамбры вон там, позади хавков. — Я указал на противоположный холм чуть более чем в полумиле от нас, молясь, чтобы мои слова были правдой и ни одно из племен не усомнилось в последний момент и не ушло. — Дождь нам на руку.
Эгино кивнул с мрачным видом — вполне уместным перед попыткой уничтожить три легиона, — остановил свою когорту и отправил одного из младших офицеров назад с посланием для Гернота. Пока когорта строилась в четыре шеренги глубиной, лицом вниз по склону, я погнал коня к гребню, где нашел отца, блистающего в боевом облачении: бронзовый шлем с двумя кабаньими клыками, кольчуга, серебряные браслеты на предплечьях, кожаные штаны; на боку висел длинный меч в изящно украшенных ножнах и огромный боевой рог. Он поднял копье и овальный щит с изображением волка херусков, приветствуя меня, когда я приблизился; вода капала с его шлема на седеющую бороду, и он беззвучно изобразил рев, который хотел бы издать, если бы не строжайшая секретность. Мое сердце подпрыгнуло от радости; после всех этих лет мы наконец-то получим свое отмщение. Позади него, привязанный к дереву, стоял Сегест — кровь стекала с его распухших и разбитых губ, смываемая дождем, — а мой дядя сторожил его.
— Ты отпустишь его, когда все закончится? — спросил я, спешиваясь рядом с отцом.
— Конечно; я не стану убийцей собственного кузена.
— Он бы стал твоим, если бы мог сейчас сбежать к Вару.
— Но он не может, и я позволю ему жить. Вар в поле зрения?
Я кивнул и обнял отца; наши кольчуги звякнули друг о друга.
— Это за время, которое они у нас украли, отец, и за горе, что чувствует мать, не видя, как растут ее мальчики, и за то, что чувствовала моя сестра, когда у нее отняли братьев.
Он хлопнул меня по спине, а затем удержал за плечи на расстоянии вытянутой руки, глядя на меня так, словно видел в последний раз.
— Встретимся над трупом Вара.
— Встретимся, отец.
Обернувшись, он махнул рукой Вульфераму, находившемуся среди деревьев в ста шагах; он вскинул обнаженный меч в воздух, и внезапно позади него тысячи воинов поднялись из подлеска, растянувшись вправо от меня, насколько хватало глаз, волной уходя в направлении хвоста римской колонны. Они двигались молча; те, что побогаче, — вооруженные мечами и копьями, в шлемах, доспехах и со щитами; бедняки — с непокрытыми узлами волос, защищенные лишь кожаными куртками и грубыми плетеными щитами, вооруженные только копьем да парой грубо вытесанных дротиков. Но каким бы ни было неравенство в их военном снаряжении, всех объединяло равное желание отомстить за поражение, нанесенное Друзом много лет назад, которое закончилось тем, что отец отдал сыновей в заложники Риму, а гордость херусков была погребена под римскими налогами.
Вместе с отцом мы
