его назад, вопящего, а его меч взлетел в воздух; вокруг него его люди дрогнули, когда их офицер с грохотом рухнул на землю, испуская последние стонущие вздохи. Прежде чем их опцион смог выкрикнуть приказ своим людям, мы врезались в них. Наши мечи свистели над головами, спины выгнулись назад, готовясь к удару сверху; и так они обрушились, почти одновременно, клинки рубили вниз, рассекая плоть и кость или высекая снопы искр, скрежеща по доспехам. Ударив умбоном щита вперед, выбив дух из истеричного юнца, я отрубил ему руку с мечом в брызгах крови, повалив его, вопящего, на землю, чтобы его изрубили следующие за мной воины.
По всей длине колонны мы рвали их, а дротики пролетали над нашими головами, впиваясь в задние ряды; тут и там линия изгибалась, как извивающаяся змея, но в целом держалась твердо. Шесть тысяч легионеров, все еще стоявших на ногах, не были просто смыты полной силой нашего прилива ненависти. Как бы они ни были напуганы, как бы ни были ошеломлены и расстроены, они сумели отступить на несколько шагов, а затем, чистой силой воли, порожденной инстинктом выживания, твердо уперлись ногами, и щиты начали смыкаться. Но воины все продолжали течь вниз с холма, наваливаясь сзади, добавляя свой вес к свалке, и я с ужасом увидел, какой бедой обернется, если засада превратится в толкотню с римской военной машиной.
— Назад! Назад! — закричал я, толкая человека позади себя. — Назад для новой атаки!
Я пробивался назад, физически утягивая за собой тех, кто был рядом; мы отхлынули от них, как волна, отступающая в обе стороны, когда приказ выйти из боя передавался по цепи. Римляне настороженно наблюдали за нами, тяжело дыша, забрызганные кровью, но их строй все еще был цел — едва-едва. Мы отступили почти к нашему валу и приготовились атаковать снова, хотя на этот раз, мы знали, они будут нас ждать.
Но тут случилось нечто, изменившее положение; из-за римских рядов прозвучал литуус, высокий и пронзительный, и я знал этот сигнал — отступление кавалерии. Каждый легионер тоже знал этот зов, и те, кто мог, обернулись, чтобы увидеть остатки кавалерии под началом Валы Нумония, бегущие на северо-запад, к завалу из поваленных деревьев. Они дезертировали, и великий стон вырвался у их бывших товарищей пехотинцев; и когда отчаяние осело на врага, я снова повел своих воинов вперед.
***
Тумеликаз подался вперед в своем кресле к римским гостям.
— Вала Нумоний — трус? Что ж, таково, безусловно, мнение вашего историка Веллея Патеркула.
Старший брат пренебрежительно махнул рукой.
— Он говорил с теми немногими, кто добрался до империи, и все они твердили одно и то же: Вала дезертировал.
— Разве? — Тумеликаз повернулся к рабам. — Что скажете вы?
Краткий обмен взглядами между ними решил, что говорить будет Тибурций.
— Вар собрал командование позади Восемнадцатого легиона; мы, трое аквилиферов, тоже были там, чтобы держать наших птичек в максимальной безопасности. Он созвал всех старших офицеров, когда германские воины отошли после первой атаки. Он знал, что это конец. Он повернулся к Вале:
— Ступай, — сказал он, — и забери кавалерию с собой; пробивайся к Амизии, оттуда у тебя есть шанс добраться домой.
— Ради чести моей, я не брошу тебя, — ответил Вала.
— Бросишь, — приказал Вар. — Какая польза, если ты умрешь здесь? Потому что именно это с нами и случится. Уходи, возвращайся в Рим и расскажи Императору, что произошло, чтобы он мог отомстить за меня и моих людей. Ступай, друг мой, и скажи им, что меня одурачили.
Он положил руку на плечо командира своей конницы и сжал его. Между двумя мужчинами повисла пауза, прежде чем Вала один раз кивнул и отвернулся. Затем Вар посмотрел на оставшихся офицеров и заговорил:
— Господа, для нас, кто остался, есть три выбора: сдаться варварам, и мы знаем, что это значит для нас; или умереть в бою, но рисковать пленом и теми же муками, как если бы мы сдались. Или же мы возьмем дело в свои руки. — Он замолчал, вглядываясь в лицо каждого; лишь один, казалось, был не согласен.
— Я за сдачу, — сказал Энний, префект лагеря Восемнадцатого. — Если мы сложим оружие сейчас и предотвратим дальнейшее кровопролитие, то Арминий наверняка дарует нам свободный проход к Рену.
— Вар рассмеялся в лицо мужчине, когда прозвучал кавалерийский литуус и удаляющийся топот копыт. «Как такой трус смог так высоко возвыситься? Конечно, Арминий не пощадит ни тебя, ни кого-либо здесь. Я это вижу и поэтому выбираю смерть от собственной руки».
Это был единственный выход для него теперь, и именно с такими мыслями он подошел к трем Орлам, которые мы все еще держали высоко поднятыми. С выражением лица, лишенным той гордости, что обычно пребывала на нем, он отстегнул нагрудник и положил его на землю. Большинство его старших офицеров подошли, чтобы поддержать его в последние мгновения, они тоже готовили себя к тому, чтобы избежать костров и клинков мятежных племен. Я и два других аквилифера стояли под нашими птицами, пока командование трех легионов опустилось перед ними на колени с мечами в руках, нацелив клинки чуть ниже нижних ребер с левой стороны груди. Без единого слова Вар упал вперед, так что рукоять его меча ударилась о землю, намертво остановив клинок, а инерция тела вогнала острие под ребра, прямо в сердце, в котором больше не было тяги к жизни. Воздух вырвался из его легких, но ни крика боли не сорвалось с его губ, когда окровавленное острие прорвало лопатку, и тело дернулось в предсмертном спазме, прежде чем затихнуть. Через несколько мгновений после его кончины офицеры последовали за ним по дороге к Паромщику, и Семнадцатый, Восемнадцатый и Девятнадцатый легионы лишились высшего командования именно тогда, когда нуждались в нем больше всего. Боевые кличи племен раздались снова, и мы знали: даже если мы сможем сдержать их во второй раз, в третий нам это уже не удастся.
Тумеликаз улыбнулся.
— Итак, римляне, теперь вы видите, что Вала не был трусом, а на самом деле хуже всех в воспоминаниях моего раба выглядит Энний. Впрочем, Вар тоже выглядит не лучшим образом. Никогда не бывает подходящего времени, чтобы умереть, но определенно бывает неподходящее; и Вар совершенно точно выбрал неподходящее. Его штаб и так поредел из-за того, что он отправил многих офицеров в отпуск в Рим, а теперь он
