к удару, когда мы, несясь во весь опор, приблизились к ним. Напрягшись из последних сил, я оттолкнулся левой ногой, впечатал правую в гребень самодельной стены и бросился на щиты людей, стоявших за ней. Я с грохотом обрушился на обтянутое кожей дерево, лягая изо всех сил, и одновременно опустил меч на шлем передо мной, разрубив его. Размокшие, ослабленные щиты развалились под тяжестью моей атаки; воины по обе стороны от меня навалились с той же яростью, и мы прорвались. Мы использовали их стену против них самих, воспользовавшись ее высотой, чтобы спрыгнуть на людей, сжавшихся в размокшей грязи.
Теперь передышки не будет, теперь мы не проявим жалости, теперь мы будем убивать вволю. Мой клинок смазанным пятном прорезал воздух, сгустки крови отмечали его путь сквозь хлещущий дождь, чтобы развалить шею рядового второй шеренги, чей крик оборвался вместе с перерезанной трахеей. Натиск наш был столь яростным, а наша дерзость — прыжок через стену — столь неожиданной, что воля к сопротивлению иссякла. Люди, которые всего несколько мгновений назад насмехались над трусостью сдавшихся, теперь проявили ту же слабость: они повернулись и побежали.
По всей линии воля легионов была сломлена, разбита так же, как стена щитов, на которую мы бросились. Началось столпотворение: сыны Всех Людей безжалостно истребляли тех, кто пытался отнять у них землю и свободу.
И пока я пожинал жизни, впереди я увидел свою цель: Орлов. Они все еще реяли в вышине, возвышаясь над резней. С жестокостью, превосходившей все, что я творил в последние дни, я прорубал к ним путь, окруженный своими воинами, пока ливень размывал кровь, брызжущую на наши предплечья и лица. Мы прорезали последнюю шеренгу и увидели Орлов в окружении охраны — около двухсот человек. Но это нас не испугало, ибо мы знали, что скоро нас станет намного больше, ведь строй легионов распадался на глазах. Я не остановился, а бросился на мрачных людей, готовых отдать жизни, защищая священные символы, врученные им самим Августом. Мы сходились с ними, пока за нашими спинами творилась великая бойня; и тут сверху, словно в знак одобрения, Громовержец снова взмахнул молотом с чудовищным грохотом, от которого содрогнулась земля под нашими ногами. Окрыленные таким знаком божественной милости, мы не чувствовали страха — только радость, врезаясь в стену щитов. Смертоносные клинки римской машины убийства мелькали в прорехах, обрывая нити жизней многих вокруг меня. Но меня как-то щадили; мой меч, по которому струилась разбавленная дождем кровь, хранил меня, прогрызая путь сквозь железо и плоть, стоявшие между мной и моей добычей. И тут я увидел, что осталось только два Орла, и проклял человека, который опередил меня в чести первым захватить высший символ римского угнетения. Но я продолжал работать мечом, стиснув зубы, мышцы протестовали при каждом шаге или взмахе руки, подбираясь все ближе и ближе, пока охрана Орлов таяла под методичным истреблением.
***
— Так где же был ты, Айюс? — спросил Тумеликаз. — Ведь это ты исчез; моего отца все-таки никто не опередил в захвате добычи.
Раб опустил голову.
— Я пытался спасти Орла Семнадцатого, но не смог. Я видел, как твой отец прорубает себе путь туда, где стояли мы, трое аквилиферов, и его намерения были очевидны. Я знал, что все потеряно и на самом деле нас скоро прикончат. Моей единственной мыслью было спасение моей птички; моя жизнь не стоила ничего, если я не уберегу ее от вражеских рук. Был лишь один путь, дававший шанс, поэтому я сорвал птичку с древка, завернул в плащ и побежал к болоту. Вокруг меня мои товарищи пытались бежать, всякое достоинство было утрачено, но я чувствовал, что смогу вернуть хотя бы его малую толику, если сумею уйти и переправить птичку обратно за Рен; если же это окажется невозможным, я утоплю ее в болоте.
— Но ты не сделал ни того, ни другого, — произнес Тумеликаз голосом, полным презрения. — Не так ли, Айюс?
— Нет, господин, не сделал. Я попытался пересечь болото, но постоянные дожди превратили землю в вязкую жижу; ноги мои засосало, и не успел я пройти и десяти шагов, как застрял и начал тонуть. Тут сзади я услышал крик. Я замер, ибо знал этот голос, я слышал его много раз прежде: это был голос Эрминаца. Я обернулся, и вот он — само воплощение ужаса, с ног до головы забрызганный кровью, стекавшей с него ручьями, в окружении воинов, двое из которых держали птичек других легионов.
— Марк Айюс, принеси мне этого Орла, и я избавлю тебя от костра! — крикнул он мне.
Я попытался двигаться вперед, потому что ни за что не отдал бы свою птичку врагу добровольно. Он увидел, что я не собираюсь подчиняться, и послал за мной двоих воинов. Они знали тропы в болоте; они ползли, а не шли. Я запаниковал и попытался утопить Орла в трясине, но они настигли меня слишком быстро; они достали его и вытащили меня, чтобы я стал пленником Эрминаца. И так как я не покорился, я знал, что мне уготованы костры их богов.
— А ты, Тибурций? — спросил младший брат с выражением интереса, а не презрения. — Как ты пережил захват твоего Орла?
Тумеликаз кивнул своему рабу, давая разрешение говорить.
— Они налетели на нас сквозь дождь, врубаясь в первую и вторую центурии первой когорты Восемнадцатого, которые должны были нас защищать; но ничто не могло уберечь нас от той ярости, что наконец настигла нас после четырех дней изматывания. Мы были обречены. Айюс исчез, и когда я повернулся к Грапту, аквилиферу Восемнадцатого, стоявшему рядом, он выхватил меч и, не мешкая, вогнал его себе в глотку. Ноги его подогнулись, и кулак, сжимавший древко птички, заскользил вниз, пока жизнь покидала его, унося с собой и его честь. Орел Восемнадцатого упал вперед, в грязь, и в тот же миг огонь прожег мое бедро; я посмотрел вниз и увидел древко дротика, дрожащее в мякоти левой ноги, и почувствовал, как валюсь набок — нога подломилась. Инстинктивно я схватился за рану обеими руками, а затем, поняв, что наделал, потянулся вверх и поймал древко птички. В отчаянии я попытался опереться на Орла, чтобы встать, но среагировал слишком поздно и рухнул, распластавшись в грязи, которая залепила мне глаза. Когда я протер их, все, что я мог видеть перед собой, — это штаны и кожаные сапоги врагов, перепрыгивающих через тела моих
