хлеба, и передай матери, чтобы присоединилась к нам.
— Да, господин. — Старый раб повернулся, чтобы уйти, не поднимая глаз от земли.
— И Айюс.
Раб замер и повернулся к хозяину.
— Отнеси еды и питья спутникам этого человека, что ждут снаружи, и скажи Тибурцию, пусть разотрет лошадей гостей.
— Слушаюсь, господин.
Когда Айюс вышел, Тумеликаз повернулся к Варингарию.
— Этот раб и его товарищ Тибурций служили моему отцу.
— Римляне?
— Разумеется. Часть армии Вара, захваченная в Тевтобурге.
Варингарий недоуменно нахмурился.
— Они поклялись всеми своими богами не пытаться бежать, поэтому отец спас их от костров наших богов; они служили ему верно даже после его смерти. Когда я вернулся, я нашел их все там же, в длинном доме отца: они ухаживали за его лошадьми и охотничьими псами, чистили оружие и доспехи, резали и стелили свежий тростник на пол и поддерживали огонь в очаге. Будто он и не умирал пятнадцать лет назад.
— Должно быть, они любили его.
— Любили? Сомневаюсь. Вы должны прекрасно знать, что люди не любили моего отца. Но все, кто знал его, боялись его, ибо не было ничего, на что он не осмелился бы; не было границ, которые он не нарушил бы; не было пределов, которые он не превзошел бы.
Варингарий кивнул, взгляд его затуманился воспоминаниями.
— Он был опасным человеком — как для друзей, так и для врагов.
— И для родни, — произнес женский силуэт в дверном проеме; волосы ее были распущены, и вплетенные в них кости тихо позвякивали при движении.
Тумеликаз встал.
— Мама, этого человека зовут Варингарий; он пришел под знаком перемирия с предложением от своего отца, царя Адгандестрия. Я хочу, чтобы ты выслушала его вместе со мной.
Туснельда уставилась на Варингария, который поднялся со скамьи и поклонился; ее темно-синие глаза сузились, а покрытое морщинами лицо исказила гримаса.
— С чего мне слушать посланника человека, который предлагал императору Тиберию убить моего мужа?
— Потому что времена изменились, мама. К тому же Тиберий отверг предложение.
Туснельда сплюнула в тростник.
— Потому что у него, хоть он и римлянин, было больше чести, чем у этого хорька, царя хаттов.
— Мама, все это в прошлом. Адгандестрий не прислал бы сюда сына, если бы не хотел, чтобы к предложению отнеслись со всей серьезностью. Нам следует выслушать его.
Туснельда сунула руку в кожаный мешочек на поясе и перебрала что-то внутри; казалось, это ее успокоило.
— Хорошо, — уступила она, когда шаркающий Айюс вернулся с подносом, — но предупреждаю тебя, Тумеликаз: этот человек будет искушать тебя нарушить клятву — кости сказали своё слово.
Туснельда села рядом с сыном, сверля гостя взглядом, пока Айюс наливал каждому по рогу пива, а затем оставил их, поставив на стол между ними тарелку с хлебом и холодным мясом, рядом с чадящей сальной свечой.
Тумеликаз отпил большой глоток пива и опустил рог.
— Итак, Варингарий, что же за предложение у вашего отца, столь важное, что он рискнул сыном, чтобы доставить его мне?
— Оно касается Рима.
— Тогда вы зря теряете время. Рим разорвал мою семью на части. — Тумеликаз вытащил амулет-молот, висевший на шее под туникой. — Я поклялся Донару Громовержцу больше никогда не иметь дел с этим ненасытным зверем — империей. Я скрепил клятву жертвой — моим вероломным дядей и его женой. А затем, когда Громовержец исполнил свою часть сделки и вернул нас с матерью домой, я подтвердил ее, сжегши трех римских купцов в плетеных людях в той самой священной роще, где мой дед, Сегимер, был вынужден отдать двух своих сыновей римскому полководцу Друзу в заложники.
— Эта история всем известна: в девять лет вашего отца и его младшего брата увезли в Рим.
Туснельда подалась вперед, обнимая Тумелика за плечи.
— И меня тоже увезли, и Эрминац так и не увидел сына. Мой предатель-отец, Сегест, выдал меня Германику, когда я была на сносях. Меня увезли в Рим, и там я родила. Два года спустя мой отец, как почетный гость императора, наблюдал, как меня, моего сына и брата вели по улицам во время Триумфа Германика. Он был верен богатствам Рима и власти, которую они сулили, больше, чем собственной родне. Чтобы доказать это окончательно, он помог убить моего мужа руками его же младшего брата. Мы больше ничего не хотим от Рима. Уходи!
Варингарий смотрел через стол на мать и сына, чьи лица застыли, словно маски; он осушил свой рог.
— Я понимаю силу ваших чувств, и поверьте, я и мой отец питаем ту же ненависть к Риму. Однако Рим — это реальность. Даже здесь, в Великой Германии, мы все еще чувствуем его власть. Какое племя между реками Рен и Альбис не имеет договоров с Римом, принуждающих поставлять юношей в ауксиларии и платить дань в имперскую казну? Каждое: хатты, фризы, хавки, ангриварии — все, даже вы, херуски.
Тумеликаз ударил ладонью по столу, заставив свечу мигнуть и затрещать.
— Это ничего не доказывает!
— Это доказывает, что рука Рима длинна, а племена Германии слишком слабы, чтобы сопротивляться ей.
— Но мы все еще свободны, Варингарий. Здесь нет римского наместника; города, построенные Римом до того, как мой отец нанес ему поражение, рассыпались в прах и поросли лесом, и мы живем по своим законам. Какой еще свободы нам желать?
— Свободы, которая приходит, когда не живешь в страхе перед новым вторжением каждый год.
— Экспансия Рима на восток остановлена, мой отец позаботился об этом.
— Остановлена или споткнулась? Действительно ли она прекратилась? Можете ли вы заглянуть в свое сердце и твердо знать, что Рим не попытается снова?
Тумеликаз потер бороду обеими руками, опершись локтями о стол и глядя на тонкую струйку дыма, вьющуюся от только что погасшей свечи.
— Нет, — произнес он спустя некоторое время. — Нет, не могу. По мере того как Рим расширяется, появляется все больше граждан, пригодных для службы в легионах. Если не случится чумы, его людские ресурсы будут только расти. Скоро три легиона, уничтоженные моим отцом, будут восполнены, и тогда Рим вполне может прийти снова.
— Именно. Поэтому мы должны сделать так, чтобы Рим был слишком занят в другом месте и не мог прийти сюда.
Тумеликаз поднял глаза и встретил взгляд Варингария.
— Как?
— Два дня назад в чертог моего отца в
