и на закате.
— Я боюсь увидеть то, что, как подсказывает сердце, они скажут.
— Думаешь, Донар не освободит меня от клятвы?
— Я знаю, что Громовержец не освободит; клятва ему нерушима вовеки.
— Мама, если он сочтет нужным поразить меня за помощь в обретении свободы для всего его народа, я с готовностью отправлюсь в Вальхаллу. Этот поступок сократит число римских легионов на наших границах. Мы сможем вернуться к междоусобицам и перестанем представлять угрозу для Рима. Равновесие установится по Рену и Данувию: у Рима не будет легионов, чтобы вторгнуться к нам, так как они увязнут в Британии, но они и не почувствуют нужды делать это, ибо мы будем разобщены и неопасны для Галлии. И тогда мы будем ждать — быть может, поколениями — пока болезни, изнеженность и годы мира не возьмут свое с Рима, и вот тогда мы хлынем через Рен.
— Но ты будешь мертв.
— Разумеется, я буду мертв, ожидание будет долгим.
— Нет, я имею в виду, ты умрешь, если сделаешь это.
— Ты так думаешь?
— Я в этом уверена.
— Тогда брось Рунические кости, и посмотрим наверняка, освободит ли меня Донар от клятвы в этом единственном случае.
С выражением скорби на лице Туснельда поднесла кости ко рту и четырежды дунула на них, прежде чем встряхнуть в ладонях.
— Я призываю Воздух, дух весны и восхода, дыхание новой жизни и роста. Я призываю Огонь, дух лета и полуденного солнца, жар жизненной силы и изобилия. Я призываю Воду, дух осени и сумерек, открытых морей, бегущих ручьев и очищающего дождя. Я призываю Землю, дух зимы и ночи, глубоких корней, древних камней и зимних снегов. Я призываю всех духов — Воздух, Огонь, Воду и Землю — прийти сейчас и направить эти кости.
Она бросила пять костей к ногам Тумелика; они с коротким стуком прокатились по палубе и замерли.
Туснельда опустилась на колени и провела руками над костями, изучая их; они переплелись, но лишь одна касалась всех остальных четырех. Лицо ее потемнело.
— Если ты останешься на этом пути, все сказанное тобой может сбыться. Кости говорят мне, что ты многим рискуешь, возможно, даже смертью, но они не могут заглянуть в помыслы Громовержца; неясно, освободит ли он тебя от клятвы. Но ясно одно: грядет тот, в чьих руках однажды окажется судьба Великой Германии; этот человек должен уйти с тем, чего он желает, и не чувствовать нужды когда-либо возвращаться.
Тумеликаз оглянулся назад, поверх голов Айюса и Тибурция, ухаживавших за лошадьми, на кабанью голову, нарисованную на парусе: кабан херусков, эмблема племени, которое он любил так же сильно, как саму жизнь. Племени, которое все эти годы в империи существовало для него лишь в рассказах Туснельды, но теперь стало твердой реальностью.
— Что моя жизнь против выживания херусков и других племен нашего Отечества? Я рискну навлечь гнев Громовержца, пусть даже я нарушаю клятву ради его детей. Если платой станет моя жизнь — да будет так; мне все равно, мама, ибо я поступил так же, как поступил бы мой отец.
Туснельда тонко улыбнулась, глядя на бесконечную вереницу деревьев вдоль берега.
— В этом нет сомнений.
Копыта коней с хрустом вминались в позеленевшие от времени человеческие кости всех видов. От фаланги мизинца до таза — всё это в изобилии усеивало тропу.
Тумелик скользнул взглядом по черепам, прибитым к стволам деревьев по обе стороны тропы, выбегавшей из чащи на прогалину шириной в триста шагов и длиной почти в милю. С одной стороны ее подпирал низкий лесистый холм, с другой — зловонное болото. Почва здесь была песчаной и желтела бы, если бы не десятки тысяч костей — останков легионеров Вара, все еще лежащих на поле, где их перебили в последний день битвы. Германик посетил это место и потратил несколько дней, заставляя своих людей хоронить мертвых, но после возвращения Тумелик приказал выкопать многих из них — по меньшей мере половину — и снова разбросать по этому полю смерти.
— Достойный памятник твоему отцу, — объявила Туснельда, озирая мрачный ковер смерти.
— Не уверен, что Айюс и Тибурций с тобой согласятся, мама.
Туснельда оглянулась через плечо на двух римских рабов: слезы катились из их глаз при виде бывших товарищей, лишенных даже посмертного достоинства.
Хотя это были останки солдат ненавистной империи, Тумелика пробрала дрожь при виде столь массовой гибели людей: в последнем бою Вара здесь пало около семи тысяч человек.
Альдгард спустился верхом с холма, выехав из-под сени деревьев, и пересек последнее отчаянное укрепление легионов Вара: низкий вал, обращенный к холму и тянувшийся почти через всю поляну. Во многих местах он был разрушен, словно растоптан сотнями ног; из одной секции торчало разложившееся копыто мертвого мула.
— Всё готово? — окликнул Тумелик, поворачивая коня влево, навстречу Альдгарду.
— Да, господин, шатер установлен и украшен, надлежащая жертва приносится.
— Хорошо. Хранители костей получили награду и отосланы?
— Да, они уйдут, как только помогут Одиле совершить жертвоприношение; они не вернутся в течение трех дней. — Он обвел рукой костяное поле. — За это время природа не сильно изменит здесь что-либо. Остаемся только мы и жрица рощи.
— Спасибо, Альдгард, ты хорошо потрудился. Оставь несколько человек внизу, чтобы проводили римлян наверх, когда те прибудут.
— Слушаюсь, господин.
— Я поднимусь на холм и буду ждать там.
Холм был невысок, всего триста пятьдесят футов; Тумелик быстро повел мать и рабов наверх сквозь густой лес. Ближе к вершине они вышли на поляну с буковой рощей в центре. Там, рядом с алтарем, с которого капала кровь, мирно паслась привязанная белая лошадь. Женщина с всклокоченными волосами, быстро бормоча что-то себе под нос, привязывала за волосы свежеотрубленную голову к ветке на краю поляны. Рядом висели еще две головы в разной степени разложения; по всему периметру на земле лежали черепа с остатками плоти и волос. В тени деревьев за поляной Тумелик успел заметить двух мужчин, оттаскивающих обезглавленный труп.
— Одила очистила холм, — заметил Альдгард с одобрительным кивком. — Все готово. Теперь нам остается лишь ждать и смотреть, что сплели для тебя Норны.
— Ты хорошо знал моего отца, Альдгард. Верил ли он, что судьба каждого человека предначертана и неизбежна?
— Конечно. Вот почему он смел так много. Он знал: если видит возможность, какой бы дерзкой и немыслимой она ни казалась, он
