должен следовать ей. Ибо сам факт того, что он ее увидел, означал, что Норны уже сплели это, и, следовательно, его судьба — идти по этому пути.
— Например, уничтожить три легиона?
— Именно. И похитить твою мать из дома ее отца в день ее свадьбы.
Склон стал более пологим, и они достигли вершины, расчищенной от деревьев под луг, усыпанный полевыми цветами. Посреди него, рядом с одиноким древним дубом, возвышался шатер из красной кожи — десять футов в высоту и пятьдесят футов в основании.
— Ты сотворил чудо, установив все это лишь с четырьмя помощниками, Альдгард, — заметил Тумелик, спрыгивая с коня.
— Двадцати рабам потребовалось бы всего два часа, чтобы поставить командный шатер Вара, но у нас пятерых ушла на это большая часть вчерашнего дня. Кожа отсырела и пахнет затхлостью, ведь ее не распаковывали с тех пор, как твой отец захватил обоз Вара тридцать два года назад, но мы отмыли ее как могли, равно как и мебель, и серебряную посуду.
— А его форма?
— Форма начищена и готова, господин; вы найдете ее разложенной в спальном отсеке.
Тумелик смотрел на свое отражение в поясном бронзовом зеркале, пока Айюс и Тибурций застегивали на нем подбитые гвоздями сандалии; от увиденного его передернуло. С искаженной поверхности на него взирал римский наместник в полной военной форме: мускульная бронзовая кираса, инкрустированная по краям серебряными фигурами, изображавшими домашних богов бывшего владельца, а также Марса Победителя; багряный кушак, повязанный высоко на талии, и плащ того же цвета, свисающий с одного плеча и откинутый за спину с другого. На красном кожаном поясе висели пугио и гладий — изящный и смертоносный меч длиной в два фута, с легкостью выпускающий кишки. Тумелик завершил образ, водрузив на голову полированный железный шлем с толстыми подвижными нащечниками, украшенными бронзой. Увенчанный высоким гребнем из конского волоса, окрашенным в красный цвет, он принял облик того, кого презирал больше всего на свете: римлянина из офицерского сословия. Лишь одно выбивалось из образа: его окладистая борода. По крайней мере, она отличала его от ненавистного врага.
— Ты заходишь слишком далеко, — пробормотала Туснельда, и на лбу ее залегла тревожная морщина.
— Я делаю это, чтобы римляне увидели реальность своего поражения, случившегося много лет назад. Их раны нужно вскрыть снова и посыпать солью. — Он повернулся к Айюсу и Тибурцию, которые, закончив одевать хозяина, отошли в сторону. — Всё правильно?
Два раба несколько мгновений осматривали его, а затем молча кивнули, поспешив отвести глаза от живого напоминания об их прошлой жизни.
— А еда?
— Готова, господин, — ответил Айюс, — как и мы, если вам потребуется чтение.
— Я еще не решил. — Тумелик бросил последний взгляд в зеркало и шагнул через полог в главную часть шатра. В тусклом свете, просачивающемся через несколько открытых клапанов и усиленном мерцанием сальных свечей, он оглядел элегантное помещение, обставленное ложами, креслами с тонкой резьбой и столами, украшенное небольшими бронзовыми статуэтками, стоящими среди керамических и стеклянных чаш. Деревянные колонны, расписанные под мрамор, поддерживали потолок; пол был выложен вощеными дубовыми плитами, нарезанными квадратами по три фута для удобства перевозки. Он направился к курульному креслу рядом с массивным деревянным столом, на котором были разложены свитки, и сел в ожидании.
Сон почти сморил его, и он уже начал проваливаться в зыбкое пограничье между разумными мыслями и бессвязными видениями, когда звук шагов нарушил его покой.
Альдгард просунул голову между двумя клапанами в дальнем конце помещения.
— Они здесь, господин.
— Сколько их?
— Четверо, желающих видеть вас. Их сопровождает около пяти турм вспомогательной кавалерии батавов, примерно полторы сотни человек.
— Впусти римлян, а эскорту вели разбить лагерь на поляне на ночь.
Кивнув, Альдгард исчез. Спустя несколько мгновений послышались новые шаги, и пологи снова раздвинулись, пропуская четырех римлян, облаченных в кольчуги вспомогательной кавалерии. Двоих братьев было легко различить: у обоих были одинаковые круглые загорелые лица, темные глаза и схожие крупные, почти картошкой, носы. Младший из них имел более открытое и располагающее выражение лица и, к удивлению Тумелика, казался лидером, так как вошел первым. Из двух других один был молод и безошибочно узнавался как патриций — с длинным тонким носом и надменным взглядом; у последнего, самого старшего в группе, было жесткое, битое лицо, расплющенные уши и быстрые цепкие глаза, не упускающие ни единой детали: вне всяких сомнений, уличный головорез. «Какую странную компанию водят эти офицеры», — подумал Тумелик, не делая попытки встать, хотя искушение было велико — просто чтобы возвышаться над этими представителями тщедушного племени, принесшего миру столько страданий.
— Добро пожаловать, господа. Я Тумеликаз, сын Эрминаца.
Лидер открыл рот, чтобы поприветствовать Тумелика, но тот остановил его поднятой рукой.
— Не называйте мне своих имен, римляне, я не желаю их знать. Бежав из вашей империи, я поклялся Донару Громовержцу, что он поразит меня молнией с небес, если я когда-либо снова буду иметь дело с Римом. Однако по просьбе моего старого врага, Адгандестрия, я попросил бога сделать исключение в этот единственный раз ради моего племени и Германии. — Он указал на ложа, расставленные по комнате. — Садитесь.
Римляне приняли приглашение и заняли каждый свое ложе.
— Адгандестрий передал мне, что вы хотите моей помощи в поиске единственного оставшегося Орла, потерянного вашими легионами после победы моего отца здесь, в Тевтобургском лесу.
— Он прав, — ответил младший брат, уверенно выдержав взгляд Тумелика.
— И с чего вы взяли, что я стану вам помогать?
— Это в ваших интересах.
— Как помощь Риму может быть в моих интересах? В два года меня вместе с матерью, Туснельдой, провели в триумфальном шествии Германика в Риме — унижение для моего отца. Затем, чтобы унизить его еще больше, нас отправили в Равенну жить с женой его брата Флавуса; Флавуса, который всегда сражался за Рим, даже против собственного народа. И третье унижение: в восемь лет меня забрали и отдали учиться на гладиатора. Сын освободителя Германии сражался на песке арены на потеху черни какого-то провинциального городка. Я провел свой первый бой в шестнадцать, а деревянный меч свободы получил пятьдесят две схватки спустя, четыре года назад, в двадцать лет. Первое, что я сделал, став свободным, — свел счеты с дядей Флавусом и его женой, а затем вместе с матерью вернулся сюда, к своему племени. После всего, что Рим сделал со
