и деликатной», вновь выразив поддержку и сочувствие королю и, как следствие, Болдуину. Пусть некоторые радикально настроенные лейбористы и критиковали Эттли за «холодную приверженность конституции» и отсутствие «напористости, остроты и прозорливости», он держался с достоинством и состраданием, хотя это и не помешало ему подпевать семейному хору на Рождество[835]: «Ангел-вестник нам поет / Симпсон короля крадет». Арчи Синклер, лидер либералов, высказался в том же духе, после чего слово перешло к Черчиллю. По залу, расположенному к Болдуину, пронеслась волна предвкушения: обрушится ли Уинстон с последней громовой речью на закулисные интриги, приведшие к отречению, или покорно примет его? Голосование по законопроекту еще не состоялось. Пламенный призыв к осуждению мог бы качнуть чашу весов в иную сторону.
В конечном счете, Черчилль выступил с речью, полной тонкости и дипломатичности, в которой сумел принести палате завуалированное покаяние за свои предыдущие заявления, но в то же время хитроумно продолжил настаивать на своих прежних тезисах. Лео Эмери охарактеризовал это как «великолепно сформулированную небольшую речь, [ознаменовавшую] стратегическое отступление». Предостерегая от дальнейших «взаимных обвинений или споров», Черчилль подчеркнул необратимость отречения и свое место в этой истории, сказав: «Что сделано, то сделано. Все, что было сделано или не сделано, отныне достояние истории, и истории, по крайней мере, что касается меня, оно и будет оставлено».
Он защищал Эдуарда в двух ипостасях: и как монарха – «ни один государь никогда не придерживался буквы и духа конституции столь строго и столь верно, как его нынешнее Величество», – и как человека, говоря о своей дружбе с королем и восхваляя его «выдающиеся качества: мужество, простоту, сочувствие и, главное, искренность, редкую и драгоценную». Он назвал «верхом трагедии то, что именно эти личные добродетели и привели к столь печальному и горькому исходу», и оправдывал свои поступки, говоря: «Мне было бы стыдно, если бы я, в своем независимом и неофициальном статусе, не испробовал все законные средства, даже самые безнадежные, чтобы удержать его на престоле его предков».
Он завершил свою речь на иной, более пророческой ноте, обращаясь как к прошедшему, так и к будущему. Под бурные аплодисменты палаты, словно простившей его былые прегрешения, он предупредил: «Опасность надвигается на нас. Мы не можем позволить себе – не вправе – оглядываться назад. Мы должны смотреть вперед; мы должны последовать призыву премьер-министра смотреть вперед. Чем тверже приверженность монархии, тем усерднее следует теперь стремиться укрепить трон и дать преемнику Его Величества ту мощь, что может исходить лишь от любви единой нации и Империи». Даже Доусон, бывший его оппонентом на протяжении всего кризиса, счел нужным написать ему: «Ваша вчерашняя речь… представляется мне выражающей совершенно здравый, конституционный взгляд»[836], и заверил: «Мне очень жаль, если что-либо, напечатанное мною в The Times, причинило вам боль… Это злополучное дело теперь позади»[837].
В тот вечер, когда отречение стало свершившимся фактом, вовлеченные в него лица коротали время в клубах и особняках, медленно потягивая скотч и размышляя о неслучившемся. Как писал Купер, «проблема в том, что хотя всем эта тема осточертела, говорить о чем-то другом невозможно»[838]. Николсон провел вечер с либеральным политиком Робертом Бернейсом в палате общин, «[сидя] у камина и предаваясь печальным беседам о смерти королей». В тот вечер он отправился спать «рано, измотанный, грустный и уставший»[839]. На душе у него было неспокойно. Подводя итоги своим чувствам в дневнике позже в том же году, он признавал: «Мне импонировала миссис Симпсон, и я считал, что она хорошо влияет на Короля… [Она] выводила его из состояния угрюмости… [и] приятно видеть человека счастливым». Но тут же осуждал ее за двуличие («Не уверен, что она не действовала все время из корыстных побуждений») и алчность, заключая: «Я до сих пор не верю в ее любовь к нему». Именно фигура Эдуарда продолжала его озадачивать. Даже признавая его «огромное обаяние и привлекательность», Николсон скорбно констатировал, что «ему так и не удалось заставить ни одну женщину полюбить его», и делал вывод: «Должно быть, с ним что-то фундаментально не так»[840].
Хелен Хардинг, чей муж приложил немало усилий, чтобы осложнить жизнь своему нанимателю, возвращалась домой в тот вечер, «потрясенная силой эмоций». Ее раздражало видеть «некоторых знакомых, имевших влияние на короля Эдуарда VIII и, по сути, подтолкнувших его к неверному пути». Она подчеркнуто проигнорировала их – «единственный раз в жизни, когда я сознательно отвернулась от кого-то» – из гневного убеждения, что «происходящее было не легкомысленной забавой, а глубокой человеческой драмой, разыгравшейся на подмостках мира»[841]. Этими лже-утешителями, вероятно, и были те, кого Ситуэлл так язвительно бичевал в «Крысиной неделе» (Rat Week) как «ту веселую компанию / Молодую и смелую, и вольную, и непринужденную / … ту веселую компанию / От которой должно стать дурно даже Иуде». Среди них значились такие фигуры, как Эмеральд Кунард и Джонни Макмаллен, но презрение Хардинг могло быть обращено даже на Купера или Маунтбеттена.
К Черчиллю она проявила больше снисхождения, хотя и много позднее признавала: «Он ошибался, но он был великим человеком – достаточно великим, чтобы понять: настало время прояснить свою позицию»[842]. Сам же великий человек той ночью в Морпет-Мэншнз мрачно размышлял в компании своего друга подполковника авиации Ч. Т. Андерсона: «[С] беднягой обошлись хуже, чем с любым авиамехаником, а он и это проглотил»[843]. Что касается Бивербрука, который надеялся стать доверенным лицом короля, то он видел торжество своего врага, монарха – на пороге отречения, а собственное влияние – обращенным в прах. Позже он назовет это «тишиной, абсолютной и нерушимой… Торнадо все еще бушевал, но он миновал меня. Внезапный переход от кипучей деятельности в самом сердце событий к полной изоляции и бездействию отозвался физическим недомоганием». С тоской он рассказывал: «У меня опять разболелся зуб»[844].
Другие были погружены в более глубокие размышления. Лалла Билл, нянчившая Эдуарда в детстве, написала в тот день королеве Марии, делясь своими воспоминаниями о воспитаннике и спрашивая: «Помните ли Вы, Ваше Величество, как юным он не хотел жить и как никогда не желал Короны – в нем и тогда была душа скитальца… Он так талантлив и, возможно, чувствовал, что условности сковывают его, не дают развернуться его способностям… Его неугомонная натура не позволяла ему обрести покой… Надеюсь, бедный мальчик теперь познает счастье, ибо, вне всяких сомнений, долгие годы он вел очень несчастную жизнь»[845].
Некогда их отношения были полны близости. Эдуард, будучи студентом Оксфорда, писал Лалле, признаваясь: «Знаю, я был совершеннейшим глупцом, сперва изнурив себя упражнениями, а затем поддавшись мрачным мыслям
