и увидел, что он говорит правду; я дал знак Альдгарду вложить ему в руку меч, чтобы он попал в Вальхаллу, умерев с оружием, а затем перерезал ему горло и позволил рухнуть на землю.
— Альдгард, мы выроем ров вокруг всего поселения; никто не войдет и не выйдет, пока я не верну Туснельду.
Он посмотрел на меня с непониманием.
— Но кто будет копать?
— Мои воины.
— Ты не можешь требовать от них рабской работы; они этого не потерпят. Они здесь, чтобы сражаться, а не копать.
В этом и заключалась беда: наши люди были слишком горды, чтобы вести осаду с умом; для них осада означала просто валяться у ворот, ожидая, пока враг выйдет на поединок, или же, как в Ализоне, бросаться на стены в тщетной попытке взобраться на них. Но я не мог позволить себе такого, пока Туснельда находилась за этими стенами.
И так мы зашли в тупик; днем никто не входил и не выходил, но по ночам припасы все равно просачивались внутрь, и осажденные не выказывали признаков слабости даже к середине сентября, когда с запада появилось войско Германика. Имея менее двух тысяч человек, я не мог противостоять ему; со слезами бессильной ярости я приказал отступать и наблюдал с дальнего холма, как отряд покинул поселение и влился в римские ряды. Моя жена теперь была пленницей Германика, и я не знал, как ее вернуть. Но, как я уже сказал, у богов есть свои способы смирять гордецов, и именно потеря Туснельды привела Адгандестрия ко мне.
— Они разорили мои земли, сожгли мой главный город Маттий, убили тысячи моих людей, и я хочу мести, — сказал он мне вскоре после прибытия в Гарц с жалкой горсткой в пятьсот воинов, через несколько дней после того, как Германик ушел — так и не вступив в бой.
— И почему ты пришел ко мне, к тому, кому ты всеми силами мешал собрать армию против Рима?
— Потому что то, что нас разделяло, исчезло и теперь находится в руках Рима.
— Туснельда?
— Да, теперь ее нет ни у кого из нас; ты хочешь ее вернуть, а я благодарен ей, потому что, если бы Сегест не призвал Германика на помощь, чтобы снять твою осаду и помочь ему бежать, я бы, несомненно, был мертв. Сегест предложил Германику такую награду, что тот бросил всё, чтобы прийти за Туснельдой, а ведь у нас оставалось еды и воды на считанные дни в пещерах на юге наших земель, где мы оказались в ловушке. Благодаря ее пленению мы выжили. Пока что давай оставим прошлое позади и объединим наши силы.
Я посмотрел на своего врага, и хотя я не видел и следа дружелюбия в его глазах, я знал, что его намерения честны; на время мы могли стать союзниками. Я заключил его в объятия.
— Мы снова соберем племена у Ализона. Мы попытаемся сделать то, что сделали в Тевтобургском лесу, то, что могли бы сделать в прошлом году, если бы... впрочем, неважно, что мы могли бы сделать в прошлом году, потому что мы сделаем это в нынешнем. Мы заставим их заплатить, когда они попытаются пройти через...
***
— Длинные мосты, — перебил уличный боец. — Я был там с Пятым Жаворонков.
Тумеликаз выглядел довольным этим признанием.
— Расскажи нам, римлянин; а я велю своим рабам записывать, чтобы дополнить повествование, так как мой отец не оставил подробного отчета об этом.
Уличный боец потер одно из своих сломанных ушей и несколько мгновений собирался с мыслями.
— Ну, лето предыдущего года выдалось напряженным, потому что Тиберий отказал в наших требованиях сократить службу с двадцати лет и пяти в запасе обратно до шестнадцати лет в легионах и четырех в запасе. Парни были, мягко говоря, не в восторге от таких новостей, и мы отказались присягать новому Императору. Мы хотели, чтобы императором стал Германик; его мы любили, а Тиберий был мрачным и далеким. Но он отказался и в конце концов пристыдил нас, заставив отступить. Как только мы вернулись под воинскую дисциплину, почти без предупреждения он велел построить мост, и мы переправились через Рен в земли марсиев вместе с самыми мятежными когортами четырех легионов Нижней Германии. Германик рассудил, что лучше нам выместить злость на германских племенах, чем друг на друге, и, вероятно, был прав. Так мы вернулись в край страха и лесов, не имея возможности жаловаться, так как только что покорились его воле и не могли бунтовать второй раз, не рискуя получить куда более суровые последствия, чем просто выдачу зачинщиков на казнь.
— Но казалось, повторения катастрофы пятилетней давности не будет: мы застали население врасплох. Мы прошлись по ним огнем и мечом, сжигая каждый хутор и вырезая всех жителей, кого находили, невзирая на пол и возраст. Некоторые из парней — очень немногие, — кто выбрался из Германии после Вара и попал в «Жаворонки», — можете представить, с каким усердием они взялись за дело, если понимаете, о чем я? Ну, после двадцати дней разорения всего, что попадалось на пути, нашли Орла Девятнадцатого, и Германик решил, что это отличное завершение сезона. Мы направились обратно к крепости Ализон, которую за время нашего развлечения отстроили ауксиларии, чтобы выйти на военную дорогу к Рену и заслуженному зимнему отдыху. Так мы и сделали, и зима выдалась славная. Следующей весной мы снова двинулись на восток, на этот раз чтобы дать хаттам хорошенько отведать нашего железа, и им это не понравилось, это уж точно. Мы сожгли Маттий, убив или обратив в рабство большинство жителей, а затем загнали остатки армии хаттов на юг, к пещерам высоко в скалах, которые они укрепили так, что взять их было почти невозможно. Но как раз когда мы собирались взять их измором, Германик внезапно снял осаду, и мы помчались на северо-восток. Когда мы увидели причину, то все поняли.
Он посмотрел на Туснельду.
— Вы были красивой молодой женщиной, и мы знали, что вы станете великой потерей для Арминия и трофеем для Германика. К тому времени сезон подходил к концу. Германик отправил два легиона обратно в империю на кораблях, вверх по Амизии, а затем в Северное море — но это другая история. А мы, вместе со Вторым, Четырнадцатым и Двадцатым, должны были возвращаться с его заместителем, Цециной, по военной дороге вдоль Лупии.
— Но всё оказалось не
