ни придумал, тебе не рады на свадьбе моей дочери.
— Не беспокойся об этом, Сегест; на свадьбе меня не будет. Я лишь подкреплюсь и уеду, раз уж прием оказался столь невежливым. Ты ведь не стал настолько невоспитанным, чтобы отказать путнику в еде и питье?
Выражение его лица говорило о том, что он с удовольствием отказал бы мне, но не мог сделать этого на глазах у стольких людей.
— Бери что хочешь и убирайся.
— Благодарю за столь любезное предложение, Сегест; я воспользуюсь им сполна, будь уверен.
Пир был устроен снаружи длинного дома Сегеста, за множеством столов, окружавших дуб в центре поселения. Его ветви украсили лентами, свисающими до земли, и дым от кострищ, где целиком жарилась дичь, клубился вокруг него. Повсюду царила атмосфера праздника: дети играли под теплым солнцем, пока их родители сидели вокруг, выпивая, беседуя и смеясь в ожидании, когда еда будет готова и начнется пиршество — церемония должна была состояться лишь после того, как все наедятся и напьются досыта, чтобы паре не пришлось удаляться на брачное ложе на пустой желудок. Воины состязались в силе, борясь или поднимая огромные камни над головой, пока рабы сновали туда-сюда, готовя угощение для своих господ. Группа музыкантов с дудками и лирами затянула веселую мелодию, и молодежь деревни начала выписывать сложные танцевальные па под дубом, держась за струящиеся с него ленты.
Я прохаживался вокруг, смакуя эту германскую идиллию и размышляя о том, как я вот-вот разрушу ее и вступлю на путь, означающий, что дружбы между хаттами и херусками больше не будет никогда. Впрочем, учитывая, что дружба эта была невозможна, пока жив Адгандестрий, мне казалось, что я ничего не теряю, но могу приобрести всё в задуманном мною деле.
— И так я вошел в длинный дом Сегеста.
***
Тумеликаз поднял руку.
— Матушка, думаю, тебе будет уместно продолжить, ибо это твой выход.
Туснельда вышла из тени.
— Я так хорошо это помню. Мать и самые знатные девы поселения одевали меня в дальнем конце отцовского длинного дома. На душе было скверно: до церемонии оставались считанные часы, и казалось, что, несмотря на сказанное на Калькризе, Эрминац не сможет изменить мою судьбу. Я ерзала, пока женщины пытались застегнуть платье и заплести косы, вплетая в них цветы; и тут в дверном проеме появилась тень, и сердце мое подпрыгнуло: Эрминац пришел за мной. Мать закричала, чтобы он убирался — мужчинам вход в длинный дом воспрещен, пока невесту готовят, — и он ушел, не сказав ни слова. Но одного его присутствия было достаточно, чтобы я поняла, чего он от меня ждет.
Я заторопилась, помогая завязывать пояс и впрыгивая в туфли, так мне не терпелось оставить мелочного душонкой Адгандестрия в прошлом. Отец устроил этот брак в надежде склонить хаттов к куда более проримской политике — той, которой я стыдилась бы сама и стыдилась бы быть орудием ее воплощения. Как он мог думать, что моей девственностью можно купить наше порабощение? Но он всегда был слабым человеком, преклонявшимся перед силой в других, ибо в себе ее найти не мог.
Довольная своим видом, я почти выбежала наружу и обнаружила, что пир уже готов, а отец ждет меня.
— Сегодня ты наполнишь меня гордостью, — сказал он, отступая на шаг и любуясь моими волосами.
— Надеюсь, отец, — ответила я, и говорила искренне, ибо действительно надеялась, что однажды он поймет: я поступила правильно.
Я взяла его под руку, и он повел меня к почетному столу во главе пиршества. Там он усадил меня по левую руку от себя, а Адгандестрий занял место справа. Мы сидели и преломляли хлеб, и отец провозгласил множество тостов за нас и наше счастье, но если его это и вправду заботило, пожалуй, ему следовало бы спросить меня о выборе мужа. После того как было осушено множество рогов, отец вдруг уставился перед собой, а затем указал на Эрминаца, сидевшего в дальнем конце столов.
— Какого дьявола ты все еще здесь? — проревел он, вскакивая на ноги и проливая содержимое рога себе на колени. — Я думал, ты сказал, что уедешь, как только подкрепишься!
Эрминац и бровью не повел на эту вспышку; все разговоры смолкли, и он оказался в центре внимания. Он нарочито медленно дожевал кусок, что был у него во рту, а затем запил его долгим, неспешным глотком эля. Вытерев рот тыльной стороной ладони, он встал, перешагнул через скамью и сказал:
— Я еще не закончил подкрепляться, Сегест. Но раз уж тебе так не терпится, чтобы я убрался, я проявлю больше благородства, чем ты, выгоняя меня, и исполню твое желание. Однако есть еще кое-что, чем я хочу подкрепиться напоследок.
Он поднял руку, и появился всадник, ведущий коня. Когда тот приблизился, Эрминац вскочил в пустое седло и направил коня шагом вперед, остановившись прямо перед высоким столом.
Эрминац посмотрел сверху вниз на Адгандестрия и произнес:
— Скажи мне, каково это будет: знать, что твоя женщина думает о другом каждый раз, когда ты берешь ее?
Адгандестрий ответил ему взглядом, полным ненависти.
— Тебе лучше знать, Эрминац.
Тот ответил:
— Не знаю. Но я окажу тебе услугу и избавлю от этого унижения, хотя и сам не пойму, с чего бы мне тебе помогать.
Бросив быстрый взгляд в мою сторону, Эрминац развернул коня боком к столу.
Я среагировала мгновенно, вскочив со своего места и вскарабкавшись на стол.
— Я выбираю Эрминаца! — крикнула я, прыгая позади него, садясь верхом и обхватывая его за талию. — И пусть никто здесь не скажет, что я уехала не по собственной воле!
Мой возлюбленный развернул коня, пока вокруг поднимался рев; он пустил его в галоп, и Альдгард, второй всадник, последовал за нами. Прежде чем кто-либо успел опомниться, мы пронеслись через ворота и помчались как ветер на северо-запад. Я держалась за мужчину, которому решила посвятить остаток своей жизни, и смеялась над его дерзостью; и он тоже смеялся, ибо мы были вместе впервые и надеялись, что так будет всегда.
Однако мы не учли коварства родной крови.
ГЛАВА XV
— Коварство родной крови, — задумчиво протянул Тумеликаз, растягивая и выделяя каждый слог. — Как отравлены наши жизни коварством родной крови, а, матушка? Предана Германику собственным отцом и отдана Риму беременной ребенком Эрминаца — в отместку за то, что он увез тебя
