в день, когда ты должна была выйти за Адгандестрия. Сегест даже приехал в Рим два года спустя как гость Тиберия, чтобы смотреть, как его собственную дочь и внука — меня, рожденного в неволе, — проводят как трофеи в Триумфе Германика. Какая низость — злорадствовать над несчастьем собственной дочери, которое ты сам же и устроил из ненависти к сыну своего кузена, ставшему твоим зятем. А потом... но нет, это будет в конце истории моего отца; не будем забегать так далеко вперед. Но рассказ отца перескакивает; он прыгает на четыре года вперед, к году перед предательством моей матери. Айюс, читай.
***
Счастье — это товар, который в нашем мире достается нелегко, и хотя мы не желали никого, кроме друг друга, нам не суждено было быть вместе долго. Я все еще молюсь, что однажды мы воссоединимся, и я встречу сына, которого никогда не видел, — дар взамен нашей дочери, родившейся мертвой на второй год нашего брака; но это, пожалуй, история для другого дня.
Мое предположение, что пройдет по меньшей мере год до любого возмездия, оказалось верным; Тиберий совершил набег через Рен через два года после разгрома Вара. Однако вместо погоды на мой рассказ в этот момент повлиял другой фактор: возраст. Август старел и угасал; он отозвал своего наследника Тиберия в Рим и постановил, что граница империи должна проходить по Рену и не далее. Казалось, мы победили, и наша свобода теперь гарантирована. И это было как нельзя кстати, учитывая, что встреча царей, которую я созвал на Калькризе, закончилась ничем: никто не желал признать меня вождем единой Германии, а подходящей альтернативы, приемлемой для всех, найти не удалось. Но указ Августа означал, что нужда в единстве отпала. Рим, теоретически, больше не вернется, а значит, мы вольны вернуться к прежнему укладу жизни. И три года мы так и делали.
Мятеж легионов на Рене при восшествии Тиберия еще больше укрепил наше чувство безопасности, и потому настоящим потрясением стала весть, пришедшая в октябре того же года: земли марсиев разорены новым римским полководцем на севере, моим старым знакомым Германиком. Тысячи были преданы мечу, а Орел Девятнадцатого возвращен. Скорость кампании захватывала дух и застала всех врасплох. Но время года играло нам на руку — если бы мы успели собраться. Октябрь бывает суровым на северной равнине вдоль Лупии, и был хороший шанс обрушиться на армию Германика, когда она будет отступать на свои базы на западном берегу Рена; второй Тевтобургский лес был возможен.
Я разослал послания всем царям, умоляя их прийти к Лупии, и выступил с теми воинами, которых успел собрать за столь короткое время. Имея менее трехсот человек — но с обещанием подкреплений — я подошел к крепости Ализон в южных землях бруктериев и обнаружил, что то, что мы оставили в руинах, было отстроено заново. Там меня не встретил никто, кроме Энгильрама с четырьмя тысячами его людей; против нас стояли четыре неполных легиона и столько же ауксилариев. Но битва не входила в планы Германика: погода испортилась, земля размокла, зима была на пороге, и он отступал. Столь ничтожная сила, как наша, не стоила тех немногих жизней, что потребовались бы для нашего разгрома, и потому он отошел по дороге, зная, что я бессилен его остановить.
— Больше никто не придет, — сказал Энгильрам, пока мы провожали взглядом исчезающую из виду последнюю когорту. — Марсии слишком потрепаны, а остальные северные племена опасаются дарить тебе еще одну победу над Римом.
Я посмотрел на него с недоверием.
— Дарить мне еще одну победу? Разве это не наша общая победа?
— Адгандестрий видит это иначе; это он действовал против тебя, заставляя других бояться твоих амбиций.
— Этот близорукий, мелочный...
— Обиженный и униженный гордец, — перебил Энгильрам. — Ты был неправ, когда увел у него Туснельду столь публично.
— Прав или нет, но неужели возможность пролить римскую кровь не перевешивает его гнев на меня?
— Ты знаешь, что такого не бывает. Но в ближайшие годы представятся и другие случаи; Германик вернется, и эта реальность вразумит некоторых наиболее прагматичных царей. Тогда, возможно, ты добьешься некоего единства; а пока мои воины будут терзать их всю дорогу до Рена, просто чтобы они знали: у нас все еще есть зубы.
Я поблагодарил старого царя бруктериев и, проклиная вероломство Адгандестрия, вернулся в Гарц.
Но у богов есть свои способы смирять гордецов, ибо в следующем году мишенью стали хатты; однако меня там не было.
***
— Мой отец, Сегест, явился в наше поселение после летнего солнцестояния, пока Эрминац был в отъезде, — произнесла Туснельда, резким жестом руки заставив Айюса замолчать. — Он пришел под ветвью перемирия, заявив, что хочет поговорить со мной. Я не придала этому значения, так как не разговаривала с ним с того дня, как Эрминац увел меня у него из-под носа четыре года назад. Ему и его эскорту позволили пройти через ворота; воинов вокруг было мало, так как большинство сопровождали моего мужа, который объезжал танов, симпатизировавших проримской позиции моего отца, пытаясь переубедить их. Этим он и воспользовался.
— Ты хотел поговорить со мной, отец? — спросила я, когда он вошел в дверь нашего длинного дома с двумя воинами за спиной.
— Нет, сука, говорить не о чем, — отрезал он.
Его люди схватили меня, ударив по затылку, и выволокли, полубессознательную, из дома. Снаружи остальные его люди выстроились в кордон; меня перебросили через лошадь, и прежде чем я успела прийти в себя, мы смяли тех немногих воинов, что пытались преградить ворота, и ускакали обратно в его поселение, которое недавно укрепили, судя по работам над частоколом.
Пол-луны меня держали пленницей, заперев в кладовой, и с исходом этой луны я поняла, что снова беременна, и заплакала. Но слезы лились недолго, ибо, проснувшись на следующее утро, я поняла: мой любимый пришел за мной. Из своей тюрьмы я ничего не видела, но слышала: со всех сторон доносились крики. Мы были окружены и в осаде. — Туснельда кивнула Айюсу. — Читай с этого места.
Айюс пробежал глазами по свитку.
***
Я схватил стоящего на коленях пленника за волосы, дернул его голову назад и кончиком кинжала выковырял ему левый глаз. Я подождал, пока его вопли стихнут.
— Спрашиваю в последний раз: где ее держат?
— В кладовой позади главного длинного дома.
Я заглянул в его единственный оставшийся глаз
