чтобы показать свою добрую волю и неодобрение твоих действий. Я удивлен, что мне позволили остаться в живых, так сильно он жаждет стать лучшим другом Рима.
— На время. Как только внимание Рима переключится на нас здесь, на севере, он позволит своим людям совершать набеги за скотом и рабами через реку. Я ожидал от него большего: я надеялся на союз или, по крайней мере, на обещание держать легионы Данувия занятыми в ближайшие пару лет. — Я с силой хлопнул ладонью по столу. — Коварный ублюдок!
— Ты сам сказал, что поступил бы так же при этих обстоятельствах.
— Я бы так и сделал; так поступил бы любой из царей любого племени до того, как мы одержали столь полную победу. Но теперь, когда Отечество свободно от захватчиков, несомненно, лучше обеспечить сохранение этой свободы, а не облегчать Риму возвращение. Меня злит именно близорукость политики Маробода: если Рим сумеет вернуть земли вплоть до Альбиса, то и его владения в Бойгеме окажутся под угрозой.
— Так что же нам делать? Отправить к нему посольство и надеяться переубедить его?
— Слишком поздно; условия договора, должно быть, уже согласованы, и подпишут его, вероятно, весной. — Я замолчал, размышляя, и подлил себе и Альдгарду еще эля из кувшина. — Полагаю, это говорит нам об одном: карательного похода в следующем году не будет.
— Почему ты так решил?
— Если договор подпишут не раньше следующей весны, они не рискнут перебрасывать гарнизонные легионы до лета, а значит, на Рене они окажутся только к осени. Для кампании в следующем году будет уже поздно. Возможно, Маробод все-таки оказал нам услугу, позволив Риму собраться с силами перед нападением; сборы требуют времени, и это время мы можем использовать для подготовки. Разошли гонцов всем царям севера, пригласи их в Калькризе на день летнего солнцестояния в следующем году; там мы решим нашу судьбу.
Но прежде чем встретиться с царями, мне нужно было закончить...
***
— Извечная беда германских народов, — произнес Тумеликаз, прерывая Тибурция. — Неспособность действовать сообща. Именно умение сотрудничать делает вас, римлян, столь грозными. Стоит помнить, что вы состоите из римлян, этрусков, кампанцев, самнитов...
— И сабинян, — добавил младший брат.
— Истинно так. И еще множества племен Италии, и все же мир видит лишь римлян.
— Мы прошли через множество войн, чтобы этого добиться, — заметил старший брат.
— Верно, но сто тридцать лет назад ваши латинские союзники воевали против вас за право получить ваше гражданство, чтобы стать такими, как вы. Представьте: сражаться с врагом ради того, чтобы он тебя поглотил! Я не могу вообразить, чтобы хатты сражались с херусками за честь стать частью нашего племени. Объединить племена, чтобы мы считали себя Всем Народом, — таково было мечтание моего отца, и он умер, зная, что эта цель недостижима. Я усвоил от него горькую правду и не разделяю этой мечты. — Он повернулся к Туснельде. — Но я прервал чтение как раз перед твоей частью истории, матушка; прошу прощения. Тибурций, продолжай с того места, где остановился.
***
Но прежде чем встретиться с царями, мне нужно было закончить одно незавершенное дело.
Как родственникам Сегеста, мне и моему отцу подобало присутствовать на свадьбе его дочери, что бы между нами ни произошло. Поэтому, когда следующей весной, как раз перед временем Ледяных богов, Адгандестрий прибыл в Гарц, чтобы забрать невесту, я позаботился о том, чтобы быть там. Задуманное мною было дерзким в высшей степени — еще один широкий жест, которым гордился бы Луций, и который должен был навеки сделать Адгандестрия и Сегеста моими врагами.
Адгандестрий въехал в Гарц с двумя сотнями своих воинов; они были в праздничном настроении, с гирляндами, привязанными к наконечникам копий и шлемам, и украшениями на конской сбруе. Наши люди приветствовали их криками, пока они поднимались все глубже в гряды холмов, что составляли сердце земель херусков, и казалось, что между двумя племенами, объединенными победой над Римом, воцарился мир. В последний раз хатты приходили сюда в таком количестве с набегом за год до моего возвращения; теперь же они явились с дружбой — или так они думали.
Адгандестрия, как и подобало царю хаттов, принял мой отец и устроил пир в своем длинном доме для него и его свиты. Из-за нашей взаимной неприязни нас усадили по разные концы высокого стола, и за весь вечер мы обменялись лишь короткими кивками. На следующий день, отоспавшись утром после неизбежного похмелья, Адгандестрий повел своих людей на юго-восток к поселению Сегеста; мой отец и я вместе с нашими домочадцами последовали за ними пару часов спустя.
Я не видел Сегеста с тех пор, как Туснельда вымолила его освобождение на поляне на вершине Калькризе. Он отверг все предложения примирения от моего отца и дяди Ингвиомера, швырнув их великодушие им в лицо, несмотря на то, что именно он пытался предать нас Вару и с радостью бы смотрел на нашу казнь. Он даже не пригласил нас на свадьбу, что ясно выразилось в том, как он приветствовал моего отца.
— У тебя хватает наглости являться на свадьбу моей дочери! — прокричал Сегест, увидев, как мы въезжаем в ворота его поселения.
Отец подождал, пока спешится, прежде чем ответить:
— Как царь херусков, я имею право ехать куда пожелаю на этой земле. И знаешь ли ты почему, Сегест?
Двоюродный брат отца нахмурился, но не мог отрицать правды, на которую намекал отец.
— Потому что теперь она свободна от римлян?
— Браво, кузен. Но будь по-твоему, мой сын был бы распят как предатель Рима, а мы так и остались бы провинцией. Но сегодня мы оставим все это в прошлом и будем праздновать.
Он встал перед Сегестом и раскрыл объятия.
Вокруг воцарилась полная тишина, пока двое мужчин смотрели друг на друга.
Нехотя Сегест шагнул вперед и позволил кузену обнять себя; его люди и наши разразились приветственными криками, когда они похлопали друг друга по спинам. Ингвиомер тоже обнял заблудшего родственника, а затем настал мой черед. Я соскользнул с коня и подошел к человеку, который всего несколько месяцев назад пытался выдать меня Вару.
Сегест попятился при моем приближении.
— Этого я сделать не могу.
Я холодно улыбнулся, прищурив глаза.
— Боишься, что твои друзья в Риме узнают, как ты обнимаешь творца их поражения?
— Тебе здесь не рады, Эрминац. Какие бы причины ты себе
