сотен других парней, так что идти было совсем не сладко, если вы понимаете, о чем я, — совсем не то, что приятный галоп по дорожке Большого цирка в Риме. И потом, конечно, было это маленькое дело с мостами, которыми мог пользоваться только транспорт, раз уж они стояли на дороге; всем остальным приходилось переправляться через реки как придется, зачастую по шею в воде. И если нам не было холодно, когда мы плюхались в воду, то уж точно становилось, когда мы карабкались на противоположный берег.
Мы топали дальше, легкие разрывались, глотки горели, несмотря на дождь, и почти никто из парней не был в силах даже отпустить шутку, что страшно бесило Жоподера, так как единственным поводом для зверств у него было воображаемое безделье. Но никто не собирался филонить, когда выбор стоял между физическими муками под любовными ударами трости Бальбила и развлечением с кучкой славных ребят, которые очень любят греть тебе пальцы ног над одним из своих костров в холодный день.
— Стой! — заорал Жоподер как раз в тот момент, когда я подумал, что костер, в конце концов, может быть не такой уж плохой штукой. Я вынырнул из кошмара, которому подвергался не знаю сколько времени, и обнаружил, что мы все стоим на месте, и теперь нас приглашают разбить походный лагерь на тридцать тысяч человек.
Что ж, мы никогда в жизни не работали так быстро и усердно; хотя каждая лопата земли казалась вдвое тяжелее обычного из-за огромного количества воды в ней, мы очень скоро вырыли две с половиной мили рва глубиной в четыре фута и насыпали землю вокруг него в четырехфутовый бруствер. Пока мы работали, ауксиларии сдерживали племена, прикрывая нас длинными заслонами на обоих флангах колонны; но, несмотря на все усилия, они не могли оттеснить ублюдков достаточно далеко в лес по обе стороны, чтобы мы могли нарубить дополнительного дерева, необходимого для частокола. Поскольку многие колья, которые мы несли с собой, были потеряны, ров и бруствер были всем, за чем мы могли укрыться. Но, по крайней мере, у нас были палатки, и вскоре мы уже ели свою безрадостную холодную пищу внутри, благодарные за то, что укрылись от дождя хотя бы ненадолго. И это действительно было ненадолго, ибо всего через два часа Жоподер лупит тростью по верхушкам наших палаток и предлагает нам присоединиться к десятой когорте, чтобы провести следующие пару часов в охранении периметра, дабы остальная часть легиона могла спать спокойно и крепко, укутавшись в свои спальники и зная, что мы присматриваем за ними, как заботливые наседки. Разумеется, мы сказали Жоподеру, что ничто не доставит нам большего удовольствия, и они с Сервием выразили свою благодарность, ударами выгнав нас на позицию рядом с восьмой центурией.
— И было это совсем не весело, ни капельки, потому что ауксиларии отошли в лагерь, и теперь ничто не мешало жаждущим крови ублюдкам подходить прямо ко рву и метать в нас дротики; и они делали это снова и снова. Слева от меня был Секст, а справа этот грек, Кассандр, которого только перевели в Пятый из восточного легиона, и он притащил с собой все эти мерзкие восточные замашки. Мы всматривались в ливень, сквозь который едва можно было различить тени массы людей; они бежали на нас, улюлюкая, завывая и издавая всевозможные жуткие звуки. Мы пригнулись за щитами, опираясь на верхушку бруствера.
— Держись, Секст, радость моя, — пробормотал я, чувствуя, как очко сжалось так, что могло бы задушить любопытную крысу. — Не думаю, что они несут нам завтрак и хотят спросить, хорошо ли нам спалось.
Мой приятель нахмурился.
— Это было бы глупо, потому что время завтрака еще не пришло, и именно они не дают нам спать.
— Не бери в голову, Секст, не бери в голову.
— Он не особо сообразительный, да? — заметил Кассандр.
— А он и не утверждал обратного, — ответил я.
Дальнейшее обсуждение этой темы прервал град дротиков. Они застучали по нашим щитам по всей линии, гулко и раскатисто, словно град по барабанам из бычьей шкуры. Не знаю, сколько их воткнулось в мой щит, но к тому времени, как волосатые ублюдки начали перемахивать через наш славный ров, он стал чертовски неподъемным, и я ничего не мог с этим поделать.
Когда ты только вступаешь в легион, тебя заставляют атаковать деревянный столб деревянным мечом день за днем на протяжении месяцев — если ты не на марше в двадцать миль с полной выкладкой, конечно. И никто толком не понимает, почему инструкторы так любят это с виду бессмысленное упражнение, пока тебе впервые не приходится пустить в ход железо по-настоящему. Так было и в ту ночь: мой клинок бил в брешь между моим щитом и щитом Секста, колол в лица и грудь, пока германские дикари пытались перелезть через бруствер, иногда хватаясь за дротики, торчащие в наших щитах, как за поручни, подтягиваясь и заставляя нас изо всех сил вцепляться в рукояти, чтобы защиту не вырвали из рук. Кровь брызгала из перерезанных артерий и грубо обрубленных культей, пока мы работали клинками; теперь это происходило автоматически, стало второй натурой, и часы у столба обрели смысл, а проклятия инструкторов теперь казались музыкой, задающей ритм нашим ударам. Коли, проворачивай, влево, вправо, дерни, снова коли — мы все стояли линией, в две шеренги, с Жоподером в центре, который выл от ненависти к немытым варварам за наглость, с которой они пытались ворваться в его лагерь, отправляя воина за воином туда, где находится германский загробный мир, в уплату за такое бесстыдство. Позади нас Сервий, упираясь жезлом опциона в спины второй шеренги, чтобы держать строй ровным, а также чтобы отбить у любого мысль, что в палатке было бы уютнее, орал на нас оскорбления для поднятия духа, пока мы отбрасывали их — мертвых, умирающих — на растущую груду тел во рву. В этом-то и заключалась проблема: чем больше мы убивали, тем мельче становился ров и тем легче им было взбираться на бруствер. Я почувствовал, как мой щит сильно дернули, и мне пришлось сжать рукоять изо всех сил, чтобы его не вырвали; быстрый взгляд вниз — и я увидел пальцы, обхватившие край. Резким боковым движением кисти мой клинок снес их, крики бывшего владельца потонули в грохоте, и я почувствовал, как давление на щит ослабло, но краем глаза заметил нечто, мелькнувшее в мою сторону. Инстинктивно я
