нута.
— Ну, выбор невелик: идти дальше, упасть на меч или греть пальцы ног на кострах, — сказал я без особого сочувствия. — Лично я выберу первое, так как огонь не люблю, да и хотел бы избежать серьезного разноса от Жоподера за то, что убил себя без разрешения.
Кассандр буркнул что-то жалобное, хотя и признал правоту моих слов, а Секст выглядел мучительно озадаченным, пытаясь сообразить, как Жоподер сможет преследовать его в загробной жизни. Он все еще бился над этой задачей, когда мы снова построились, и духовики нашего легиона протрубили приказ выдвигаться ускоренным маршем.
Так вот, я не знаю, что именно произошло, потому что в те дни я ни о чем не спрашивал; я просто беспрекословно выполнял последний прооранный приказ, чтобы облегчить себе жизнь и избежать демонстрации того, как Бальбил получил свое прозвище, на моей шкуре у всех на виду. И я догадываюсь, что сам Жоподер не знал, как это случилось; но это случилось, и это едва не стало концом для всех нас.
Мы двинулись, ворча — насколько хватало смелости — о том, что нас гонят в таком темпе на практически пустой желудок, и не получая от Жоподера никакого сочувствия, кроме подбадривающих ударов виноградной тростью. Мы налегали, думая, что поступаем правильно, шагая по постепенно подсыхающей земле, поскольку Донар явно решил в тот день поваляться в постели. И бороться нам приходилось разве что с сильным, холодным северным ветром, который причинил бы нам немало страданий в нашей сырой одежде, если бы нам не посчастливилось потеть от напряжения бега с полной выкладкой.
Однако, похоже, никто не обращал внимания на то, что делает остальная армия, а делали они совсем не то, что мы — за исключением Двадцать первого на левом фланге, который тоже с энтузиазмом улепетывал бегом. Первый и Четырнадцатый, однако, решили начать день куда более вальяжно и прогуливались так, словно вышли на загородный променад со своими зазнобами. Что ж, неизбежное не заставило себя ждать: мы и Двадцать первый оторвались от остальной колонны, оголив обоз. А если есть что-то, что германец любит больше, чем трахнуть мертвого галла, так это открытый обоз; и перед этим они устоять не могли. Из утреннего тумана они вынырнули с улюлюканьем и...
— Рассказ моего отца об этом стоит послушать именно сейчас, — вмешался Тумеликаз. Он взглянул на двух своих рабов, которые скрупулезно вели записи; они положили стилусы на стол. — Сведете свои заметки позже, а я решу, что добавить к рассказу отца. Айюс, читай одиннадцатый свиток, с того момента, как Эрминац видит открытый обоз. Тибурций, поправь лампы и свечи.
Через несколько мгновений Айюс нашел нужное место и начал читать, пока Тибурций ходил по шатру, занимаясь горящими свечами и лампами.
***
Как мог быть отдан такой приказ, я не понимал; для меня это было безумием, но это происходило, и это была возможность, которую я не мог упустить: вот мой шанс расколоть римскую колонну надвое, прямо посередине, и расправиться с каждой половиной по частям. Вот мой шанс одержать еще более сокрушительную победу, чем у Мелового Великана. Я стоял с отцом и его дружиной во главе херусков, к северу от римского строя; без колебаний я поднял меч и прокричал богам наш боевой клич, восхваляя их и понося врагов. Я рванул вперед, сжимая меч обеими руками над правым плечом, не сводя глаз с разрыва между обозом и Четырнадцатым легионом, замыкавшим походное каре не более чем в четырехстах шагах от нас. Мои воины радостно последовали за мной, видя шанс на кровь и добычу. Впереди командование Четырнадцатого внезапно заметило опасность. Но они наступали развернутым строем, пять когорт в ряд и по двое в глубину, так как местность стала более открытой, чтобы закрыть четвертую стену каре. Однако боковые стены теперь исчезли; не имея времени для маневра, чтобы развернуться и встретить нас лицом к лицу, лучшее, что они могли сделать, — это остановиться и повернуться под прямым углом, перестраивая линию в колонну. В тот момент, когда они это сделали, хатты и бруктерии атаковали с юга, а хавки присоединились позади нас.
Паника в римских рядах была очевидна даже с двухсот шагов, когда они пытались отразить обе атаки: шеренги смешались, поступали противоречивые приказы, в какую сторону поворачиваться, и их сплоченность начала рушиться. Обоз начал рассыпаться: возницы пытались догнать либо два легиона, которые столь необъяснимо оставили их без прикрытия, либо ближайший к ним легион спереди или сзади. Но до спасения они не добрались; наш удар достиг цели. Почти четыре тысячи моих воинов врезались в дезорганизованный фланг Четырнадцатого, а затем хлынули в тыл обоза. Из-за неразберихи римляне не смогли дать залп пилумами, и мы ворвались в их ряды, почти не понеся потерь.
Опустив меч с правого плеча, я прорубил путь сквозь беспорядочно построенную первую шеренгу, отправив полторы головы в полет и заливая все вокруг кровью. По обе стороны от меня дружинники отца прорвали стену щитов во многих местах и начали сражаться так, как умели лучше всего: каждый сам за себя. Мы рвали их строй, сея хаос и смерть, пока ряды и шеренги распадались, и единая военная машина превращалась в не более чем сборище перепуганных солдат, лишенных поддержки.
Но даже в столь отчаянном положении римская армия способна собраться благодаря дисциплине, вбитой в людей годами муштры, и, особенно, благодаря профессионализму центурионов. К тому времени, как мы искромсали первые две когорты на фланге, центральные успели перегруппироваться — центурионы понимали, что промедление означает смерть для всех. Мы ударили в их стену щитов, как волна бьет о скалу, и вскоре я понял, что дальше нам не пройти. Тратить жизни моих людей на попытки расколоть орех, который нам еще ни разу не поддавался, было бессмысленно, тем более что большая часть обоза все еще ждала, чтобы ее разграбили. И вот погонщики умирали толпами, а разбегающихся мулов валили копьями, словно мы были на охоте в священный день одного из богов. Во второй раз мы захватили обоз целой армии. Пока мы грабили, три передовых легиона бежали на запад, а Четырнадцатый сомкнул ряды и, построив собственное каре, пробился мимо нас, оставив своих мертвецов грудами лежать на окровавленной земле. Я был рад отпустить их, ибо знал, что в ближайшие несколько дней, пока они будут добираться до Рена, представятся и другие возможности взять их. Скоро их не станет, и Тиберий, как и его предшественник
