Август, тоже будет оплакивать легионы.
Но этому не суждено было сбыться. Снова моя семья помешала мне, но на этот раз не Сегест (он теперь был в безопасности в Риме); этот человек был мне еще ближе. На следующее утро воины пяти племен просыпались с чугунными головами, как люди, перепившие вина, хотя привыкли к элю. Я стоял с отцом, Ингвиомером, Адгандестрием и Энгильрамом, наблюдая, как римляне снимаются с лагеря. Они разбили его на открытой равнине примерно в трех милях от того места, где мы разграбили их обоз. Забрав все ценное, обратив в рабство женщин и детей и принеся в жертву всех пленных в благодарность богам за милость, мы последовали за ними. Мы встали лагерем к востоку, чтобы утром они продолжили путь на запад и, как я надеялся, совершили бы похожую ошибку. Я знал, что их боевой дух пошатнулся: ночью в лагере был переполох, хотя мы к нему и близко не подходили.
***
— Да, — сказал Тумеликаз, останавливая чтение и глядя на уличного бойца. — Мне всегда было интересно, из-за чего это случилось; может, вы просветите меня?
Уличный боец провел рукой по волосам, с сожалением покачав головой.
— Не самый славный наш час, это точно. Сорвалась лошадь, а рабы, пытаясь ее поймать, напугали скотину так, что она понеслась через сектор Двадцать первого — не то чтобы это был настоящий лагерь, палаток-то почти ни у кого не осталось. Ну, как вы можете представить, парни были на взводе после всего, что пережили за последние дни, и многие решили, что периметр прорван. Стыдно признать, многие поддались панике. Поскольку палаток почти не было, не было и четких линий, а значит, и порядка, так что паника разлетелась мгновенно. Парни ломанулись к западным воротам, тем, что дальше от врага. А Цецина был ранен накануне, под ним убили лошадь, так что он лежал пластом и не мог выйти, чтобы успокоить парней, объяснить, что они испугались перепуганной клячи, и пристыдить их, загнав обратно на те клочки грязи, где им посчастливилось устроиться. Так что у ворот случилась неизбежная свалка, когда дежурный центурион отказался их открывать. И только когда пришел легат Двадцать первого — имя вылетело из головы — и пристыдил перепуганных барышень, заставив принять реальность, все начало успокаиваться. Когда толпа разошлась, на земле остались восемь тел; всех затоптали насмерть. Если память мне не изменяет, я слышал, что легату было так стыдно за своих людей, что он наказал всех причастных изгнанием из лагеря на целый год. Это означало, что им было отказано в защите и поддержке товарищей по ночам, и приходилось выживать снаружи как придется. Никто из них этот год не пережил.
Тумеликаз улыбнулся в свете ламп; зубы мягко блеснули в бороде.
— Как приятно слышать, что лучшие сыны Рима к тому времени шарахались от лошади; отец, без сомнения, посмеялся бы от души. Но, думаю, тем утром ему было не до смеха. Айюс, читай дальше.
***
Но, к моему удивлению, Цецина решил не бежать, а дать бой своей деморализованной армией. Я посмотрел на его позицию и рассмеялся.
— Если он думает, что мы настолько глупы, чтобы выйти против него в лоб, когда нам нужно лишь дождаться удобного момента, разорвать его фланги и вгрызться в хвост колонны, то он безумец.
Но вскоре выяснилось, что в этом мнении я остался в одиночестве. Ингвиомер, мой родной дядя, сплюнул на землю.
— Ты слишком долго пробыл вдали от родины, Эрминац; ты потерял истинное чувство германской гордости, гордости херусков. Неужели мы так и будем красться вокруг, бить врага в спину и в бок, пытаться утопить его — делать всё, кроме того, чтобы встретить его лицом к лицу, как подобает гордым сынам Всего Народа? Он предлагает битву; неужели мы, как бабы, откажемся?
Я уставился на него, не веря своим ушам.
— Ты такой же безумец, как Цецина. Ты ничему не научился в войне с римлянами? Бей их с фланга, устраивай засады, осыпай градом дротиков, кусай здесь и там — и ты лишишь их силы. Но выйди против них с фронта, лоб в лоб, строй на строй — и они всегда победят, даже если их будет в десять раз меньше. Всегда!
— Не в этот раз, Эрминац. Они устали, голодны и пали духом. Мы победим, и это будет триумф мужей, а не подлая засада в Тевтобургском перевале. Это будет победа, которой мы сможем хвастать с высоко поднятой головой. Отказаться сейчас — значит прослыть слабаками, и наши женщины будут насмехаться над нами.
Отец положил руку мне на плечо.
— Он прав, сын мой: нам нужно показать народу, что мы можем победить врага как мужчины, а не как воры, крадущиеся в тени. Чтобы править, нужно уважение, а его можно добыть только в честном бою. Эта усталая, голодная и деморализованная армия — наш шанс, и мы должны им воспользоваться.
Глядя на лица царей и их танов, стоявших позади, я понял, что этот довод убедил их. Про себя я проклял гордыню германского мужчины, заставляющую его совершать абсолютно нелогичные поступки. Но в тот момент я вспомнил, что у них не было преимущества образования, полученного от Луция Цезаря; мне никогда не отговорить их от этого самоубийственного курса. Спорить было бессмысленно.
— Хорошо, мы примем его вызов. И пусть кровь воинов, которых мы потеряем сегодня, тяжким грузом ляжет на ваши головы, ибо прольется ее немало.
Я этого не хотел, но какой у меня был выбор, кроме как сражаться во главе своего племени бок о бок с отцом и дядей? Прозвучали наши рога, и повсюду воины начали строиться в свои клановые группы, а затем и в племена; по кругу пошел эль, и они напивались для храбрости, пока перед нами Цецина — или так я думал тогда, не зная о его ранении, — завершал построение. Четыре легиона, пусть и неполного состава, и почти столько же ауксилариев противостояли нам, а нас было немногим больше, чем их. Это было безрассудное решение, но раз оно было принято, никто не мог пойти на попятную, не потеряв лицо. С мрачной усмешкой я подумал, что германский воин скорее расстанется с жизнью, чем с лицом.
И так мы двинулись вперед: наши люди улюлюкали и кричали, прикладываясь к мехам с элем и захваченным вином, без умолку хвастая своими подвигами и подбивая товарищей на великие дела. Мы
