не смог заставить себя винить его, пока он лежал, умирая: он поступил правильно согласно германскому образу мыслей. И как бы сильно я ни ненавидел Рим, этот день показал мне, насколько сильно Рим повлиял на мое мышление, насколько я стал частью их, сам того не желая. Я повернулся к отцу, который держал брата за руку. "Мы позволили им уйти, и теперь мы не сможем их остановить; так что следующей весной они вернутся, и еще больше наших людей должно будет умереть". Отец пожал плечами, слезы текли в его бороду. "Пусть приходят, и тогда, быть может, мы сделаем всё по-твоему". Но этому не суждено было случиться, ибо я знал, глядя, как арьергард исчезает на западе, что нам больше никогда не представится возможность терзать римскую армию на марше; все было кончено, если только не случится чуда. Но чудо случилось — в образе женщины на мосту».
Уличный боец нахмурился.
— Вы имеете в виду Агриппину Старшую, жену Германика?
— Не я, а мой отец, да, — ответил Тумеликаз, — и он был прав. Что произошло, когда вы добрались до Рена?
— Ну, мы были вымотаны вконец; пять дней после битвы, и ни следа дикарей, но мы были только рады идти так быстро, как могли; даже Жоподер, казалось, был доволен нашим темпом. Вечером пятого дня мы подошли к мосту, который построили для переправы через реку, и на нем, у восточного конца, стояла женщина. Подойдя ближе, мы увидели, что это Агриппина, и пока мы переправлялись, по колонне полетел слух, что префект Кастра Ветера запаниковал, услышав, что нас атакуют по пути на запад вдоль Дороги Длинных мостов. Он решил, что нас разобьют и Нижняя Германия будет захвачена, если он не разрушит мост. Но Агриппина не позволила ему и стояла на мосту несколько дней, держа на руках новорожденную дочь, названную в её честь. Проходя мимо, мы приветствовали её криками, ибо она спасла нас от того, чтобы остаться отрезанными на том берегу и стать легкой добычей, пока мы пытались бы погрузиться на любые корабли, которые могли бы прислать за нами. Как же мы любили её за то, что она сделала.
— Разумеется, вы любили её, — согласился Тумеликаз. — Но представьте, какой эффект эта любовь легионов Рена к жене полководца, которого уже считали опасным соперником, произвела на разум Императора, мрачно размышляющего в Риме. Представьте ревность и страх, которые она внушила, когда весть дошла до ушей Тиберия.
ГЛАВА XVI
— Это был конец римских амбиций к востоку от Рена, — утвердительно произнес Тумеликаз, отвечая на свой риторический вопрос.
— Но мы вернулись на следующий год, — заметил уличный боец, снова осушая кубок, — и победили Арминия дважды.
— Но победили ли? В самом деле?
— Я знаю, что победили; я там был и оставил немало своих товарищей лежать на берегах Визургиса.
Тумеликаз подвинул кувшин с пивом через стол.
— Я не оспариваю это; я хочу сказать, что то, что казалось победой вам и Германику, на самом деле стало последним фактором, сотворившим чудо, о котором молился мой отец.
Старший брат фыркнул.
— Чудо, рожденное из его поражения! Мне это кажется маловероятным.
— И все же это было так. Тибурций, читай с момента прямо перед встречей братьев.
Бывший аквилифер прочистил горло, разворачивая последний оставшийся на столе свиток.
***
Хлодохар, мой младший брат, вернулся с армией Германика через год после битвы у Длинных мостов. От одной мысли об этом меня тошнило: моя собственная кровь сражается на стороне наших врагов. И все же он был не первым в моей семье, кто предал Отечество: Сегест, двоюродный брат моего отца, поступил со мной лично куда хуже, выдав врагу мою беременную жену, и она с тех пор родила сына, которого назвала Тумеликаз — добрым германским именем. Но, несмотря на его тяжкое предательство, преступление Сегеста казалось ничем по сравнению с готовностью поднять оружие против собственного племени. Не было сомнений, что Хлодохар готов на это, и именно это вызывало во мне отвращение, хотя с нашей последней встречи в Риме перед моим возвращением в Германию я всегда знал, что встречусь с ним на поле боя. Однако, невзирая на это, когда армия Германика спустилась по Амизии, а затем двинулась на восток к Визургису, снова предлагая нам битву, я счел своим долгом поговорить с отступником.
Мы ждали их на восточном берегу, в пойме, посвященной богине Идис. Я стоял у кромки воды и смотрел, как подходят когорты; за моей спиной двадцать пять тысяч воинов из трех племен горели желанием сразиться в открытом поле — желанием, которое я вновь не смог остудить разумными доводами, и потому мне пришлось уступить. Я надеялся выманить Германика на переправу и ударить, пока он будет в воде, но понимал, что шансы ничтожны: он был слишком опытным полководцем, чтобы подставиться под удар во время столь опасного маневра. Вскоре я увидел, как ставят его шатер, и крикнул центуриону, чья центурия лучников выстроилась вдоль берега, спросив, там ли сам Германик. Он спросил мое имя, и, услышав ответ, тут же послал гонца; прошло совсем немного времени, прежде чем я увидел знакомую фигуру, шагающую к западному берегу.
— Ты все еще упорствуешь в своем предательстве, Арминий? — прокричал Германик через пятьдесят шагов речного потока, разделявшего нас.
Я рассмеялся над его римской спесью, и, к моему удивлению, он разделил мое веселье.
— Знаю, ты считаешь меня тупым и упрямым римлянином, который не понимает твоих истинных мотивов, Арминий; но ты ошибаешься. Я понимаю тебя полностью и знаю, что ты мнишь себя германским патриотом, а не предателем Рима. Не так ли, Эрминац?
Использование моего германского имени застало меня врасплох, но меня заинтриговало его признание, что не всё следует видеть глазами римлянина.
— Им я был всегда, хотя и вынужден был прятать это глубоко внутри, пока оставался, пусть лишь формально, на службе Рима.
— И когда тебе представился шанс оставить, скажем так, эту службу, ты им воспользовался. И должен признать, Эрминац, воспользовался умело: три легиона уничтожены, а величайшая военная сила Запада унижена. Мы хорошо тебя обучили — или, вернее, мой покойный шурин Луций; он всегда был охоч до широких жестов, и каким же широким жестом стал Тевтобургский лес! Даже если я перебью вас всех до единого завтра или послезавтра — что я твердо
