диктуя это сейчас, несколько лет спустя, я все еще восхищаюсь Германиком и признаюсь, что опечалился, узнав о его смерти — отравлении на Востоке, якобы по наущению ревнивого Тиберия.
Мы проснулись бледным рассветом, влажным от росы и окутанным речным туманом, что цеплялся за деревья и стелился по воде. Противоположный берег был виден лишь урывками; сквозь клубящиеся полосы можно было различить пару когорт вспомогательной пехоты и одну кавалерийскую алу ауксилариев, строившихся на западном берегу.
— Батавы, — сказал я Альдгарду, пока мы сидели в седлах, щурясь, чтобы разобрать их штандарты. — Они попытаются переплыть реку.
— Пусть попробуют, — с ухмылкой ответил Альдгард. — Они сдохнут раньше, чем...
Крики, приглушенные туманом, но достаточно громкие, чтобы различить в них боль, донеслись с севера. Мы с Альдгардом переглянулись и пустили коней на звук. Вокруг наш лагерь, уже пробуждавшийся ото сна, пришел в неистовое движение: каждый был уверен, что нас атакуют основные силы римлян, каким-то образом переправившиеся в тишине ночи. Я снова проклял недисциплинированность моего народа, когда вожди кланов и боевых отрядов наперегонки бросились туда, где, по их мнению, был враг.
— Стоять! — кричал я, проезжая сквозь нарастающий хаос. — Держать позиции! — Но с тем же успехом я мог бы просить их сплясать жигу — толку от моих криков было столько же. Они начали стекаться на север, тысячи их, и я ничего не мог сделать, чтобы их остановить. А затем сквозь туман к югу от нас проступили призрачные очертания лошадей; ближайшие воины развернулись и с мощными боевыми кличами помчались к новому врагу, который тут же развернулся и исчез в тумане. Но это не остановило преследователей, и я с отчаянием наблюдал, как сотни их поглотила мгла, которая, как я знал, несла им смерть. Я ничего не мог поделать, ибо понял, что в этот самый миг батавы кладут щиты на надутые бурдюки для плавучести и переправляются через реку. Прославленные умением плавать в полном доспехе, они будут на том берегу через пару сотен ударов сердца в количестве, достаточном для создания плацдарма.
Я посмотрел на дальний берег, и легкий ветерок на несколько мгновений расчистил вид — достаточно надолго, чтобы мои страхи подтвердились: в воде были люди и лошади, а за ними спускали лодки. Но не все эти лодки были просто транспортом; нет, это были баржи, уже сцепленные вместе, готовые перекрыть Визургис и стать понтонным мостом. Моя армия оказалась расколота надвое парой небольших ночных переправ. Я посмотрел на юг и понял, что бессмысленно пытаться собрать воинов, погнавшихся за всадниками в ту сторону; те, кто выживет и попытается вернуться к основным силам, наткнутся на батавов и, несомненно, погибнут или побегут.
Оставался только север. Я отправился на север, пытаясь собрать армию в хоть сколько-нибудь дисциплинированное подразделение, а не в буйное сборище охотников за славой, не имеющих понятия о слаженных действиях и увлеченных преследованием отвлекающего маневра Германика. Преимущество вырвали у меня из рук, и теперь я никак не мог обрушиться на Германика во время переправы; я сдал восточный берег без боя и был выставлен дураком. Теперь я знал, что наша единственная надежда — построиться так, чтобы тыл прикрывал густой лес по северному краю равнины Идис, правый фланг защищала река, а левый опирался на холмы, вздымавшиеся в миле к востоку от реки. На этих холмах я разместил основную часть воинов-херусков, оставив равнину другим племенам. И так, с молитвой в сердцах, чтобы Богиня простерла над нами длани перед лицом мощи Рима, мы ждали прихода Германика.
Но какую власть может иметь малоизвестная Богиня над восемью легионами и их ауксилариями? Когда солнце взошло и туман рассеялся, мы увидели, как ряд за рядом они маршируют по четырем понтонным мостам, возникшим словно из ниоткуда, под прикрытием когорт ауксилариев. Вся армия переправилась к восьмому часу, но вместо того чтобы дать бой, Германик решил разбить лагерь и дать людям отдых.
В этот момент любой здравомыслящий человек предпочел бы дождаться темноты и отступить. Я же был вынужден остаться и встретить превосходящие силы, ибо отступление сочли бы трусостью, и я поплатился бы жизнью. Это ничего бы не дало, так как германская армия осталась бы на убой под командованием другого.
Поэтому мы остались, ночуя под открытым небом, под мириадами звезд, усеявших небо над нашей землей, — подозреваю, в последний раз для многих из нас.
Пытаясь предотвратить неизбежное той ночью, я прибег к хитрости, рожденной скорее отчаянием, чем логикой. С небольшим отрядом телохранителей я подъехал в темноте на расстояние оклика к римскому лагерю и велел Вульфераму — ибо знал, что мой голос узнают — попытаться склонить легионеров к дезертирству. Это был фарс...
***
— И это было оскорбительно, — перебил уличный боец. — Мы слышали этот голос из ночи, предлагавший нам сто сестерциев в день, а еще землю и германскую жену, если мы подведем своих товарищей и дезертируем. — Он замолчал, харкнул и плюнул на деревянный пол. — «Хер вам!» — орали мы в ответ. — «Мы и так заберем вашу землю и украдем ваших баб; с чего нам выбрасывать свою честь, чтобы получить то, что и так у нас в руках?» Ну, как вы можете представить, парни здорово завелись из-за этого и реально начали ждать завтрашней битвы, придумывая способы отомстить за оскорбление первому же волосатозадому дикарю, который попадется.
Уличный боец сделал паузу, ухмыльнувшись спутникам.
— Это был крупный просчет со стороны Арминия, учитывая, что до этого мы все только и хотели, что поскорее вернуться домой, и были совсем не в восторге от идеи переться дальше на восток. Но это нас завело, и Германик услышал, как переменилось настроение, потому что переоделся простым солдатом и ходил по лагерю ночью, подслушивая наши разговоры.
Так что когда за час до рассвета прозвучала побудка, большинство из нас уже были на ногах и набивали рты завтраком из мисок — так нам не терпелось начать. Нас чуть ли не удерживать пришлось, когда мы строились в когорты и открывали ворота — совсем не то, что в Битве у Длинных мостов, это уж точно. Короче, выстроились мы напротив этой массы хрюкающих варваров, и Германик выдал нам одну из своих зажигательных речей, мол, возвращаться к Рену дальше, чем идти вперед к Альбису, но боев за ним больше не будет, если мы победим сегодня и снова утвердим власть Рима в этой провинции.
Само
