собой, мы были только за, так что орали и приветствовали его, пока не охрипли. Когда мы наконец заткнулись, то услышали, как ликуют враги, и удивились: что же такого сказал им Арминий, чтобы они чувствовали такую уверенность перед лицом рядов очень злой тяжелой пехоты в полном доспехе. Не то чтобы нам правда нужно было знать — так, любопытство, которое быстро угасло, когда духовики начали делать то, что любят больше всего. А Жоподер, стоявший всего через два человека от меня, по другую сторону от Кассандра, начал так возбуждаться, что пускал слюни и закатывал глаза, предлагая нежнейшим тоном, что, может быть, мы захотим продвинуться к массе воинов, у которых на уме только наша смерть. Думаю, мы его изрядно шокировали, когда стало ясно, что в тот момент мы ничего не желали сильнее, и что его виноградную трость в ближайшее время оттирать не придется.
— Мы двинулись вперед: в первой линии шли галльские и германские вспомогательные когорты при поддержке лучников, а мы, Пятый, составляли часть второй линии вместе с тремя другими легионами; за нами, в третьей линии, шли еще четыре легиона. Все построение поддерживала кавалерия, кружащая на правом фланге — в основном батавы, галлы и испанцы, а также немного иллирийцев, — чтобы не дать всем этим ублюдкам на холмах спуститься и нанести нам серьезный урон. И если мы думали, что полны энтузиазма настолько, насколько это вообще возможно, разминаясь перед днем убийств, то вид восьми Орлов — по числу наших легионов, — парящих над нашими головами в сторону потной орды перед нами, заставил наш энтузиазм закипеть через край. По правде говоря, некоторые парни потом божились, что видели, как слезы радости катились по лицу Жоподера, когда он ревел нам, чтобы мы перестали вести себя как стая месопотамских мальчиков для утех, вынули наш общий палец из нашей общей задницы и начали вести себя как римские легионеры, готовые устроить праведную резню любому, кто посмеет затаить злобную мысль против Рима и его возлюбленного Императора.
Когда ауксиларии вошли в соприкосновение с передовыми массами германской орды, справа от нас раздался мощный крик, и холмы вдруг стали похожи на муравейник, кишащий тысячами гигантских муравьев, — настолько они ожили от воинов, несущихся на нас, чтобы ударить во фланг. Это принесло еще больше радости сердцу Жоподера, так как мы, Пятый Жаворонков, находились на правом фланге второй линии, а наша когорта, девятая, была на правом фланге легиона. Но что наполнило сердце Бальбила чистейшим восторгом, так это то, что наша центурия, его центурия, стояла на самом краю фланга когорты, и поэтому вся эта полная ненависти лавина шла прямо на нас. Духовики загудели, штандарты начали кланяться туда-сюда, пока наш легат отдавал приказы развернуться и встретить атакующих. Жоподер и Сервий орали на нас проклятия, и, не останавливаясь и даже не замедляя шага, мы развернулись, когда атака была еще в паре сотен шагов. Но приказа стоять и принять врага не поступило; казалось, от нас ожидали, что мы просто продолжим прогулку, словно проводим приятный полдень в садах Лукулла. И кто мы такие, чтобы спорить? Так что мы шли дальше, пока кавалерия не начала приходить в сильное возбуждение и не умчалась с грохотом в широкий охват, явно нацеленный на то, чтобы ударить в тыл ублюдкам, бегущим на нас. Ну, само собой разумеется, мы были благодарны за любую помощь, и именно с твердым знанием того, что мы будем сражаться с врагом, который скоро окажется в окружении, Жоподер, чей голос срывался от переполнявших его чувств, предложил нам метнуть пилумы. Что мы охотно и сделали, добавив следом второй залп, прежде чем обнажить мечи и приготовиться ко второму любимому занятию Жоподера: попытке набрать как можно больше крови и дерьма на свои сандалии.
Они налетели с улюлюканьем и воплями, уже забрызганные кровью от потерь, справедливо нанесенных нашими залпами пилумов. Размахивая мечами и копьями, с развевающимися волосами, покрытые своими странными татуировками, ведомые здоровенным ублюдком в трофейной кольчуге ауксилария, они сблизились с нами. С нескрываемым ликованием Жоподер проорал, что здоровяк — его, и они с ревом врезались в нашу стену щитов с такой скоростью, что мы пошатнулись и возблагодарили каждый из семи рядов позади, толкавших нас в спины. Напрягая левую руку, чтобы удержать щит вертикально, пока справа Секст рычал, как бешеная собака, я всадил острие гладия вперед и почувствовал, как оно зацепилось за кольчугу. Я нырнул под край щита, почуяв удар сверху; искры брызнули мне в глаза, когда железо скрежетнуло по железу, и громоподобный шум забил уши. Я снова нанес колющий удар, и на этот раз расколол кольцо и пронзил плоть — неглубоко, но достаточно, чтобы почувствовать, как противник отшатнулся. Секст ревел как вепрь во время гона, колотя по щиту молодого воина, а Кассандр извергал грязную греческую брань на своего противника, который визжал в ответ на своем поганом наречии.
И тут над всем этим шумом поднялся гвалт ненависти и лязг оружия, столь яростный, что люди с обеих сторон обернулись посмотреть на причину. Это было жуткое зрелище: Жоподер и здоровенный ублюдок сошлись друг с другом, и такова была их свирепость, что они создали свою собственную маленькую арену в пару шагов шириной и, казалось, возвышались над всеми. С дикостью, рожденной глубокой любовью к насилию, они набросились друг на друга, бросая тела вперед и осыпая противника яростнейшими рубящими и колющими ударами. Они кружили в своем личном танце смерти, и никто не смел вмешаться; по правде говоря, мне кажется, что вся битва рядом с ними замерла на несколько мгновений, пока мы дивились этой ярости. Но вскоре мы вспомнили, зачем мы здесь, и железо снова засвистело в воздухе. Я опомнился одним из первых и ударом наотмашь вскрыл горло человеку напротив меня. Здоровяк глянул влево, когда моя жертва с криком рухнула на колени, давая Жоподеру тот мимолетный миг, который был ему нужен, чтобы рубануть низко по бедру. Но он не рассчитал удар и зацепил край кольчуги. Ненависть переполнила здоровенного ублюдка, и с ревом, от которого заложило уши, и движением, смазавшимся от скорости, его рука с мечом описала дугу и обрушилась вниз. Поперечный гребень Жоподера разлетелся, клинок расколол его шлем и череп, застряв в верхних зубах. Клянусь, последним выражением в глазах Жоподера было ликование, когда они в последний раз, угасая, смотрели на человека, укравшего их свет.
Говорите что хотите о Жоподере — мы и сами часто
