довольствовался местом Сегимера как царя херусков и проводил много времени, диктуя свою историю двум рабам. То, что мы услышали — едва ли треть от всего, но этого достаточно, и теперь, поскольку рукопись у меня, я прочту последние строки, которые он продиктовал.
«Обдумывая послание Хлодохара и гарантию безопасного прохода от Сегеста ради его дочери, я знаю, что они лживы. И все же, как я могу не пойти, если есть малейший шанс, что я ошибаюсь и мой брат действительно возвращает мне жену и сына? Но если они действительно лживы и задумали убить меня, то, помня о моем давно умершем друге Луции, я сделаю им величайший жест».
Тумеликаз посмотрел на Туснельду.
— Где ты была, матушка? Разве Флав привез тебя обратно в эту землю? Ибо меня он точно не привозил.
Туснельда сплюнула.
— Он лгал, и мы воздали ему по заслугам. Нет, это был лишь способ заманить Эрминаца в ловушку; любовь ко мне означала, что он не мог не пойти.
— Расскажите нашим гостям, что случилось, — приказал Тумеликаз двум рабам.
Первым заговорил Айюс.
— Это была настолько очевидная ловушка, что казалось, есть шанс, что она настоящая; кто поверит, что великого Эрминаца можно поймать на такую простую уловку? И поэтому он пошел, взяв нас с собой как свидетелей на случай предательства. Мы прибыли к оговоренному месту встречи на берегу небольшого притока Рена, и там он приказал нам спрятаться и наблюдать. И так, дрожа на рассвете, ибо было время Ледяных богов, мы издали смотрели, как к нашему господину приближаются двое мужчин.
Тибурций перебил.
— Там были не только двое; позади них стояла дюжина или около того воинов, и хотя выглядели они как германцы, было очевидно, что снаряжены они в империи. Однако они держались позади, пока Эрминац приближался к двоим мужчинам. «Хлодохар, Сегест, — крикнул мой господин, когда они сблизились, — где мои жена и сын?» Они не ответили.
Айюс подхватил рассказ у Тибурция, который был заметно расстроен воспоминаниями.
— В этот миг наш господин понял, что тому, на что он надеялся вопреки надежде, не бывать, и в этот момент он потерял волю продолжать. Шагнув вперед, он раскинул руки, держа меч в одной из них, подставляя грудь брату и родичу. «Я не бегу от предателей, — крикнул он, — и не унижусь сражением с ними. Трус сражает человека, который отказывается защищаться, а проклятые убивают собственную родню. Я призываю проклятие Донара на вас, Флав и Сегест, и скрепляю это проклятие собственной кровью». И с криком богам о мести в этой жизни или следующей он позволил им сразить себя с оружием в руках, чтобы попасть в Вальхаллу.
— Величайший жест, думаю, вы согласитесь, — сказал Тумеликаз. — Когда жизнь больше не имеет для тебя ценности, пожертвуй ею, чтобы проклясть врагов; его мать тоже это понимала. Расскажите конец, рабы.
Айюс начал:
— Когда они ушли, мы выбрались из укрытия и отнесли тело господина его матери; мы сказали ей, что ответственность за смерть ее старшего сына несет ее младший сын.
Тибурций закончил:
— Она позаботилась о погребальных обрядах Эрминаца, наложила проклятие, сплетенное с сильной магией, на младшего сына и его потомков, а затем, чтобы скрепить его собственной кровью, бросилась на погребальный костер.
Никто не произнес ни слова, когда два старика закончили, начали сворачивать свитки и убирать их в футляры, не отрывая глаз от стола перед собой.
Тумеликаз задумчиво посмотрел в свою чашу с пивом.
— Мой отец был великим человеком, и это моя потеря, что я так и не встретился с ним. — Его глаза метнулись вверх и впились в римлян одного за другим. — Но я заставил вас сидеть здесь со мной и слушать его историю не для того, чтобы потом предаваться жалости к себе. Я хотел, чтобы вы услышали ее и поняли мотивы того, что я сделаю дальше; я намерен пойти против всего, за что стоял мой отец.
Лицо старшего брата напряглось.
— Значит ли это, что вы можете сказать нам, где спрятан Орел?
Тумеликаз почувствовал отчаянную надежду за этим вопросом.
— Я могу сказать, у какого он племени, это легко; он у хавков на побережье к северу отсюда, но как и где они его спрятали, знают только они. Но я сделаю больше; я буду деятельно помогать вам найти его.
— Зачем вам это?
— Мой отец пытался стать царем Великой Германии, объединив все племена под одним вождем. Представьте, какой властью он бы обладал, если бы преуспел. Возможно, у него хватило бы сил захватить Галлию; но хватило бы сил удержать ее? Я так не думаю; не сейчас, пока Рим так силен. Но это была его мечта, а не моя. Я смотрю далеко в будущее, во времена, когда начнется неизбежный упадок Рима, как это случалось со всеми империями до него. Пока же я вижу в идее Великой Германии угрозу для всех составляющих ее племен. Это потенциальная причина для ста лет войны с Римом; войны, которую в ближайшие несколько поколений у нас не хватит людей выиграть.
— Поэтому я не желаю быть вождем единого германского народа, хотя многие мои соотечественники подозревают обратное. Некоторые активно подстрекают меня, присылая слова поддержки, но другие завидуют мне и сочтут мою смерть шагом к удовлетворению собственных амбиций. А я просто хочу, чтобы меня оставили в покое и дали жить так, как мне не давали всю мою юность, — жить как херуск в свободной Германии. Мне ничего не нужно от Рима: ни мести, ни правосудия. Мы уже освободились от него однажды; было бы глупо ставить себя в положение, когда нам снова придется сражаться за свою свободу.
— Однако Рим всегда будет хотеть вернуть своего Орла, и пока он на нашей земле, они будут постоянно приходить и искать его. Хавки его не отдадут, да и с чего бы им это делать; но то, что они хранят его, подвергает риску нас всех. Я хочу, чтобы вы забрали его, римляне; берите и используйте для своего вторжения, а нас оставьте в покое. Поэтому я помогу вам его украсть, и племена узнают, что я помог Риму, и больше не захотят, чтобы я стал — или перестанут бояться, что я стану — подобием моего отца.
— Разве хавки не расценят это как объявление войны? — спросил младший брат.
— Расценили бы,
